Хейзел Райли – Игра титанов: Вознесение на Небеса (страница 11)

— Мы найдём способ. И я постараюсь уважать твои решения. Но, прошу, думай о них как следует, прежде чем принимать. Ладно, Хейвен?

Я только киваю. В глубине души мы знаем: выбор на самом деле один.

Он опускает голову мне на грудь; его тело — меж моих бёдер. Мы всё ещё голые и горячие. Его ухо на моём сердце — пусть слышит каждый удар, пусть понимает, что он со мной делает.

— Хейвен?

— Да?

— Прости за то, как я вёл себя после возвращения из Греции. За деньги… За слова… За манеру… За всё, Хейвен, — в голосе ломается нота раскаяния, и моя прежняя злость стирается. — Жёсткость — единственный способ оттолкнуть тебя по-настоящему. Ты слишком упрямая.

Я целую его в щёку, там, где шрам:

— Ты прав. Ничто бы не заставило меня держаться от тебя подальше. Я всё ещё злюсь — но прощаю.

Он сжимает меня крепче и усыпает лицо поцелуями, пока я не смеюсь и не отталкиваю его. Несколько минут — только его сердце под моим ухом и наши дыхания вразнобой.

Я почти клюю носом, когда мозг заставляет меня не уснуть — нужна ещё одна важная реплика.

— Хайдес?

— Да?

— Какая последняя фраза по-гречески — на сегодня?

Он не думает ни секунды:

— Как сказать «я тебя люблю». Попроси меня, Хейвен. — Он приподнимается настолько, чтобы смотреть мне прямо в глаза.

— Как по-гречески «я тебя люблю»?

— Se agapó. — Две слова, прозвучавшие, как самая нежная мелодия из уст парня, который утверждал, что не умеет любить.

Я касаюсь его губ. Он перехватывает мою руку, разворачивает и целует тыльную сторону.

— Se agapó, Ádis mou.

— Se agapó, Persefóni mou.

Глава 6. ЦАРСТВО ПОДЗЕМНОГО МИРА

Царство Аида — это подземный, тёмный и страшный мир, куда отправляются души после смерти.

Это не место вечных мук, как христианский ад, а пространство, где души проводят вечность в тени, без радости и без страдания.

Мы с Хайдесом идём рука об руку, спускаясь по боковой лестнице с террасы. Когда я пытаюсь свернуть налево — в сторону знакомого частного пляжа, он тянет меня в другую сторону.

— Куда мы идём?

Он едва улыбается:

— Хочу тебе кое-что показать.

Он делает это нарочно: знает, как я любопытна.

— Без вопросов, — опережает меня.

Я закатываю глаза и позволяю нашим рукам болтаться из стороны в сторону. Хайдес усмехается над этим моим детским жестом, но не сопротивляется, наоборот — подыгрывает, стараясь сделать вид, что этого не замечает.

24 и 25 декабря Олимп закрыт для посетителей. Точнее, для миллиардеров-игроков, которые сливают деньги, как будто это горсть орешков. Ощущение быть здесь наедине с семьёй Лайвли и их людьми вызывает у меня лёгкое напряжение.

Ах да, и Лиам. Интересно, где он и чем занимается прямо сейчас. Я даже не знаю, где он спит.

После обеда я звонила Ньюту. Разговор продлился три минуты. Он отвечал односложно, и по тону я поняла, что я — последняя, с кем он хотел бы говорить. Он злится, что я снова вернулась в Грецию. Про Кроноса и его больное желание меня «удочерить» он пока ничего не знает. Я написала и папе, умолчав о всей этой безумной части моей жизни. Пришлось соврать, будто осталась в Йеле из-за очень заразного гриппа.

— Разве у вас не ужин в канун Рождества с родителями, братьями и кузенами? — спрашиваю спустя несколько минут ходьбы.

— Да, — бурчит он совсем нерадостно. — В девять. До этого ещё куча времени. Успеем сделать то, что я задумал.

Я толкаю его плечом — играючи, но он даже не шелохнётся.

— И что ты задумал? Ведёшь меня в свой секретный склад средств для волос?

Он щёлкает языком и качает головой с видом обречённости. Потом отпускает мою руку, обнимает за талию и притягивает к себе. Целует в лоб, и его рука скользит мне на плечи. Мы идём дальше, вдыхая запах соли и зимний воздух конца декабря.

Я понимаю, куда мы направляемся, ещё до того, как вижу здание. Сквозь ветви деревьев выныривает неоновая вывеска и начинает разгонять сгущающиеся сумерки.

Его игорный зал. The Underworld.

— Ну, название у тебя… прямо вау, — поддеваю я.

Хайдес закатывает глаза и слегка толкает меня вперёд, к двери:

— Ты вообще способна иногда молчать?

Я поворачиваю к нему голову на три четверти, рука всё ещё на ручке двери. Улыбаюсь:

— Забавно слышать это от парня, который недавно умолял меня говорить с ним по-гречески.

Он тут же сокращает дистанцию, его грудь прижимается к моей спине, руки обвивают меня: одна — на животе, другая скользит ниже, к промежности джинсов. Кончиками пальцев он барабанит по ткани, а губами задевает мочку уха.

— Не будь такой язвой, маленькая заноза.

Я бы многое отдала, чтобы снова оказаться в его постели. С трудом сглатываю и стараюсь ответить так легко, как только могу:

— Так ты собираешься запустить руку в мои джинсы или нет? Иначе можем уже зайти в твой клуб.

Он смеётся мне в шею, вызывая по коже волну мурашек. Увы, ответ — «нет». Его ладонь скользит от моего паха к моей руке на дверной ручке, и он нажимает вниз. Дверь открывается.

Любопытство побеждает всё остальное. Я вхожу внутрь, широко раскрыв глаза. Интерьер — тёмный, подсвеченный огнями в виде языков пламени, настолько реалистичными, что я на секунду думаю, будто это настоящий огонь. Справа — длинная чёрная стойка бара со стульями в тон и полками, заставленными бокалами и бутылками всех цветов. За стойкой — мужчина.

И по тому, как он смотрит на меня, кажется, он ждал именно меня.

— Значит, ты та самая заноза, про которую Хайдес всё время говорит. Как жизнь? Я Цербер.

Я едва сдерживаю смешок. Цербер? Как тот трёхглавый пёс?

— А Харона вы где потеряли? — шучу.

— Я здесь, красавица, — раздаётся глубокий голос за спиной.

На маленькой сцене с шестом для стриптиза мужчина примерно того же возраста, что и Цербер, в строгом костюме и с метлой в руках.

— Его можешь звать ещё «Харонишка», — подсказывает бармен.

Низкий рык, прокатившийся по залу, явно принадлежит Харону.

— Заткнись. Ты знаешь, как я это ненавижу.

Цербер подмигивает мне и одновременно показывает средний палец Харону. Потом опирается локтями о стойку и наклоняется ближе, разглядывая меня.

— Хайдес тебя недооценил. Ты куда красивее, чем он рассказывал.

Я резко оборачиваюсь к Хайдесу. Его голова опущена, на щеках — намёк на румянец.

— Ах да? Так ты обо мне рассказываешь?

— Цербер… — предупреждающе бросает он.