Хейзел Райли – Игра титанов: Вознесение на Небеса (страница 10)

Я обвожу себя неуверенным жестом:

— Везде.

— А одежда? — невинно интересуется он. — Оставляем? Или снимаем?

— Снимаем, — уверенно отвечаю я.

Хайдес берётся за кромку своей толстовки — сейчас она на мне. Я тяну руки, чтобы помочь, но он не двигается:

— Gdýse me. Раздень меня. Повтори. И скажи правильно, иначе ничего не сниму.

Кажется, он слышит, как я сглатываю. Будь я той давней, трёхмесячной давности Хейвен — посчитала бы себя жалкой от того, как меня заносит от этого парня. Но нынешнюю меня это не волнует. Я действительно завишу от каждого его слова — и это не поражение. Потому что то, что даёт Хайдес, лучше любой выигранной партии.

— Gdýse me, Ádis Malakái.

У него напрягается челюсть. Он сильнее сжимает ткань.

— Ты нарочно, да? Каждый раз добавляешь моё имя, чтобы я сходил с ума.

Я улыбаюсь краешком губ:

— Тебе нравится, как я его произношу?

Он кивает — и больше ни слова. Срывает с меня толстовку резким движением — так, что я замираю, не в силах шевельнуться. И не тянусь прикрыться. Наполовину обнажённая — под хищным взглядом.

Он ухмыляется:

— Не зря я не стал надевать на тебя бельё. Совсем не зря.

Пальцы цепляют резинку брюк, стягивают их — по очереди с каждой ноги. Потом он проводит указательным по кромке чёрных трусиков и оттягивает, щёлкнув по коже на лобке.

— Gdýse me, — повторяю я; сердце колотится, дыхание тяжелеет. Кажется, я могу умереть прямо сейчас.

Хайдес смотрит на меня и облизывает губы. Одним резким движением он снимает и последнее, что меня прикрывало. Бросает крошечный чёрный лоскут на пол — даже не глядя на него.

— Как сказать по-гречески «раздевайся тоже»? — шепчу.

Он качает головой. Его ладони сжимают мои голые бёдра и поднимаются выше — слишком рано останавливаются.

— Не сейчас.

— Что…

Даже при том, что ноги у меня сомкнуты, Хайдес наклоняется и оставляет дорожку поцелуев на коже у паха. Снизу, из-под густых чёрных ресниц, он смотрит на меня:

— Boreís na mou anoíxeis ta pódia sou, Persefóni mou? Сможешь раздвинуть для меня ноги, моя Персефона?

Я молча подчиняюсь, не отводя взгляда. Хайдес следует за движением, и, когда его глаза опускаются, выражение меняется: контроль ускользает уже у него. Явно двигается кадык.

— Gdýsou ki esý, — шепчет. — Попроси меня.

Я уже знаю, что значит эта фраза. Произношу три слова как можно отчётливее — и раньше, чем успеваю добавить его имя, Хайдес уже стоит и стягивает футболку. Через несколько секунд он полностью обнажён. Мраморное тело, рельефные мышцы и буква V на тазе — и меня добивает окончательно.

Я приподнимаюсь и сползаю на край кровати. Хайдес хмурится. Я не даю ему и секунды возразить: кладу ладони ему на бока и начинаю целовать его шрам. Он вздрагивает — но всего на миг: узнаёт моё прикосновение, мои любящие губы. И всё нормально.

— Всё хорошо, — шепчу прямо в тёплую кожу. — Всё хорошо. Это я.

Он берёт моё лицо в ладони и поднимает, чтобы наши глаза были на одной линии.

— Всё хорошо. Это ты. Это ты, — выделяет каждое слово. Мы смотрим друг на друга, а моя ладонь скользит по его животу, по той вертикальной полоске кожи, шершавой на ощупь.

Когда он собирается опуститься на колени, я останавливаю:

— Контроль — у тебя. Не становись на колени. Делай, что хочешь.

Сначала он приподнимает бровь — недоумевая. Потом на лице проступает довольство. Он отходит, вытаскивает из тумбочки презерватив и сразу возвращается. Обхватывает мои икры и тянет на себя; я сдавленно вскрикиваю, и он легко поднимает меня с матраса. Его губы снова находят мои, и я теряю шанс спросить, что он задумал — да и сил бы не хватило.

Хайдес разворачивается на месте и делает шаг вперёд. Моя голая спина встречается с холодной стеной, а его горячая грудь прижимается ко мне.

— Я больше не могу ждать, — шепчу в поцелуй. Он в ответ сильнее прикусывает мою нижнюю губу и жадно её втягивает. Спускается к шее, но конечная цель — моя грудь. Он осыпает её поцелуями — такими медленными, что я запрокидываю голову так резко, что больно. Удар о стену заставляет его усмехнуться, но стоит мне потянуть за чёрные пряди, как он снова атакует.

— Хайдес, — зову его; голос ломается.

Я чувствую его возбуждение — времени ни на что больше. Он целует меня снова, сбивчиво; одна рука всё ещё держит правую грудь, другой он прижимает меня к стене, не давая соскользнуть.

— Чего ты хочешь, Persefóni mou? — дразнит. Захватывает сосок между большим и указательным — у меня бегут мурашки. Я мычу, не в силах выговорить. — Чего ты хочешь? Скажи. Вслух.

Я держу глаза закрытыми. Его ладонь проскальзывает между нашими телами и, чуть с усилием, проводит по всей длине моей влажной складки. Движение резкое — я на миг теряю опору, он успевает удержать.

— Se thélo. Mésa mou. — Его палец описывает крошечные круги на клиторе. — Я хочу тебя. Внутри меня. Повтори. Se thélo. Mésa mou. Скажи, что хочешь меня внутри себя. Сейчас. Завтра. И послезавтра. Скажи, что хотела этого дольше, чем готова признать.

Его голос — как жестокое ласковое лезвие. Ледяной и чувственный. Я открываю глаза — только чтобы насладиться выражением его лица. Двигаю бёдрами навстречу его руке, он усиливает нажим, даря мне то, чего я жажду.

— Se thélo. Mésa mou, — шепчу.

— Недостаточно. Повтори, — велит — и вводит один палец.

Я прикусываю губу, сдерживая крик.

— Se thélo. Mésa mou.

— Ещё. — Он тоже на пределе: звучит не приказ, а просьба. Добавляет второй палец и двигает ими внутрь и снаружи — так, что у меня закатываются глаза. — Ещё раз, прошу.

Я ловлю воздух ртом; сердце гремит в ушах.

— Se thélo. Mésa mou. Сейчас. Завтра. И послезавтра. И да, я слишком гордая, чтобы признаться, как давно этого хотела. Но не слишком, чтобы сказать: я хочу этого так долго, что почти вечность.

Хайдес ругается. Раз — два — три. Бормочет непристойности, вытаскивает пальцы — и одним движением входит в меня. Сразу до конца. Я не сдерживаю длинный громкий стон. Вцепляюсь в его плечи, вдавливая ногти в кожу; он выходит — и входит снова. Каждый толчок глубже прежнего, я чувствую его нутром, у меня кружится голова от наслаждения. Как возможно чувствовать всё это? Как возможно, что пальцы ног покалывают, а сердце бьётся о рёбра?

— Grigorótera. Pio dynata, — шепчет он мне в ухо. Его идеальное тело давит на моё, толчок за толчком — медленно и глубоко. — «Быстрее. Сильнее», — переводит. — Если ты этого хочешь — теперь знаешь, как просить.

Наши животы прижаты так плотно, что он почти расплющивает мне грудь; мы оба уже скользкие и мокрые. К моим стонам добавляются его, и меж них он снова и снова повторяет по-гречески: Grigorótera. Pio dynata — как напоминание, которое мне стоит запомнить.

— Grigorótera. Pio dynata, — прошу я, едва слышно от усталости. Не уверена, что вообще что-то сказала.

Похоже, да. Он чуть отстраняется, и, с демонической ухмылкой, убирает пряди с моего лица, оставляя их спутанными между пальцами. Вторая ладонь ложится на мой бок, и я подаю таз вперёд, принимая его глубже.

Он на мгновение теряется в моём лице — серые радужки блуждают, ловя каждую деталь. Он улыбается — ангельски и нежно, в резком контрасте с тем, что мы творим.

— Ты чёртова заноза, Хейвен Коэн. Но ты идеальна для меня. И можешь забыть про предложение моего отца. Потому что я хочу слышать, как ты просишь пустить меня внутрь ещё много, много раз. Ясно?

Ждать ответа он не собирается. Движения становятся всё быстрее. Моя спина снова и снова ударяется о стену — мне всё равно. Мне не больно. Я чувствую только Хайдеса, который входит в меня так, что это больше, чем секс. Внутри меня сейчас весь он — не только Хайдес, но и Кай, Малакай. И поверх чистой чувственности я чувствую одно — как глубоко я люблю этого парня.

Так сцепленные, связанные, переплетённые и вымотанные — мы кончаем одновременно. Наши голоса сливаются и повисают в комнате. Он шепчет моё имя. Я — его. Наши дыхания сталкиваются, сбиваются, кожа к коже.

Мы замираем. Хайдес склоняет голову и упирается лбом в мою грудь. Я обнимаю его — и он меня — так, как я никогда никого не обнимала и никого не хочу обнимать.

Я приподнимаю его лицо лишь затем, чтобы поцеловать ещё раз. Теперь это поцелуй любви. Медленный и страстный. Он, кажется, может длиться бесконечно — и я бы не отрывалась. Хайдес, похоже, тоже: он подхватывает меня за бёдра и уносит обратно на кровать. Мы прерываемся лишь затем, чтобы он уложил меня на пахнущие простыни; сразу же снова нависает надо мной, легко покусывая губу и разбрасывая ладони повсюду, будто они никогда не устанут от моего тела.

Когда он вдруг отрывается и приподнимается на локте, я надуваю губы. Он серьёзен:

— Я никогда не пойму, что значит жить впроголодь. Жить каждый день, не зная, будет ли завтра еда в холодильнике. Жить и надеяться, что обувь выдержит ещё месяц, потому что ты хочешь купить новую — брату. Жить с миллионными долгами, понимая, что никакого труда не хватит, чтобы всё закрыть. Я этого не пойму.

Я глажу его щёку — сначала со шрамом, потом другую.

— А я не пойму, что значит расти с такими родителями, как твои. С таким отцом. Когда тебя забирают из приюта с обещанием семьи — и потом позволяют сделать с тобой это во время жестокой игры. Я этого не пойму.

Он машинально тёрт носом мой — жест бессознательный, потому что лицо у него вовсе не спокойное.