Хендрик Грун – Записки Хендрика Груна из амстердамской богадельни (страница 47)
Наша директриса как бы вскользь сообщила мне, что к 1 января комнату нужно освободить, если не наступит видимого улучшения.
– А вы становитесь слегка сентиментальной.
– Я использую свободную жилплощадь. В случае надобности.
Эфье кивнула, когда я предложил ей почитать. У нее был выбор: “Якоба” Симоны ван дер Флюгт, “Одиночество простых чисел
За полчаса я прочел семнадцать страниц. В книжке их 331. Таким образом, я прочту все примерно за двадцать посещений.
Потом я спросил Эфье, понравилось ли ей чтение. Она кивнула.
– Итак, девочки, я только что подложил таблетки в ваш кофе, и мы отправляемся прямиком ко мне в комнату.
Эверт и впрямь завелся. Он искренне надеялся, что еще в состоянии разыграть дам.
– Старый хвастун, – пробурчал Граме.
– Мне надо многое наверстать, – сказал Эверт. – Я тридцать лет хранил верность любимой жене, холодной, как морозилка, и сухой, как сухарь.
– От этих таблеток у дам отрастают усы, – предостерег Эдвард.
– У большинства здешних дам они уже имеются, – парировал Эверт, снимая вопрос с обсуждения.
– Так ты, Эверт, снова можешь? – заметила Гритье, бросив на него уничтожающий взгляд.
Клуб СНОНЕМ впервые за несколько недель снова собрался на посиделки, и это было хорошо. Выпили винца, закусили тефтельками, и настроение было то серьезное, то веселое. Риа и Антуан пригласили нас на ужин в следующее воскресенье, в ресторан своих старых друзей. Все обещали прийти. Ну да, кроме одной. После обеда иду к ней читать вслух. Не знаю, хватит ли мне духу рассказывать ей о предстоящей пирушке.
В Норвегии прошла телепередача о вязании свитеров “От овцы – до комода”, длившаяся двенадцать часов. Агитация за “медленное ТВ”. Представляю себе нидерландский аналог продолжительностью в двенадцать часов: вход и выход из нашего лифта. Вот это и есть медленное телевидение. Маленький порожек высотой полсантиметра гарантирует огромное замедление.
Один лифт из-за поломки не работал целый день, и перед другим образовалась длиннющая очередь. Ожидание в очереди пробудило отнюдь не лучшие инстинкты наших жильцов: они лезли вперед, толкались, наезжали друг на друга и чертыхались.
Баккер:
– Поганый вшивый лифт!
Не совсем подходящее название для новой детской книжки про девочку-крольчонка Миффи. Всеобщий шок, возмущение, охи-ахи и цыканье.
Я в третий раз читал для Эфье. Получается хорошо, хотя женщина на соседней койке непрерывно что-то бормочет. Я спросил у медсестры, замолкает ли она когда-нибудь.
– Только когда спит, но тогда она похрапывает, – был неутешительный ответ.
Я спросил Эфье, не нужны ли ей беруши. Она кивнула, в смысле да. Я сказал, что все устрою. Вроде бы это не проблема. В наше время уши – ценный объект, не зря же в торговом центре открылись два магазина со слуховыми аппаратами. Значит, и затычки для ушей найдутся.
Наше внимание привлекают финансовые проблемы издательского мира. Иными словами, большое беспокойство вызывает предстоящее закрытие журналов “Маргрит” и “Либель”, двух краеугольных камней, двух столпов нашей светской жизни. Беспокоятся в первую очередь дамы, ну, и некоторые господа.
Мое предложение: в случае исчезновения этих качественных изданий перечитывать старые номера – было воспринято как оскорбление.
– У большинства здешних людей такая плохая память, что они ничего не заметят, – поддержал меня Граме, но только подлил масла в огонь.
На нас посмотрели с такой злобой, что мы поспешили дать задний ход, уверяя обиженных, что это была просто шутка.
– Я сам люблю читать “Маргрит”, – только и успел сказать я.
И считаю оскорблением, что никто не оценил моей столь удачной шутки.
Я не преуменьшаю значения таких листков, как “Либель” и “Маргрит”. Для многих здешних обитателей это окно в мир. Газет здесь почти не читают, в злободневные колонки не заглядывают, новостные передачи смотрят редко. С годами мир стариков все больше сужается. Они все реже выходят из дома. Их друзья и знакомые умирают. Уже десятки лет они не работают. Ни о ком и ни о чем не заботятся. Им остается только “Маргрит”. И много времени, чтобы следить за всеми и каждым.
Гритье прикидывает, стоит ли ей выучить иностранный язык.
Вероятно, я посмотрел на нее с изумлением, потому что она добавила:
– Шучу, конечно. Но я читала, что двуязычные люди в среднем впадают в маразм на четыре года позже. Должно быть, двуязычие положительно влияет на мозг.
– Нет, ты слишком поздно хватилась. Единственная разница будет в том, что мы не поймем тебя на двух языках.
Спасибо Эверту за позитивный вклад в дискуссию.
“Ее звали Сара”, книжка, которую я читаю Эфье, очень тяжелая духовная пища. Я чувствую, что хеппи-энд нам не светит. И дважды спрашивал Эфье, не взять ли нам для чтения более радостную книгу, но она оба раза отрицательно покачала головой.
Чтение организует мои дни. Обычно днем, а иногда по утрам я отправляюсь в отделение для беспомощных и по полчаса читаю Эфье вслух. А потом держу ее за руку. Примерно через четверть часа она засыпает.
На стене, в ногах ее кровати, висит маленькая школьная доска, Гритье купила ее в магазине “Барт Смит”. Я пишу на доске что-нибудь учтивое и время, когда приду опять. После чего отправляюсь к Эверту выпить рюмку. Спасибо ему за хороший пинок в зад, полученный на прошлой неделе. Не хныкать, а держаться изо всех сил. Куплю ему два больших букета гладиолусов. Уверен, у него нет для них подходящей вазы.
Эверт стоял у себя в комнате с четырьмя килограммами цветов в одной руке и двумя костылями в другой.
– Ну, я пошел.
– Не смей удирать, подонок!
Я сделал вид, что захлопываю дверь.
– Хенки, пожалуйста…
Это прозвучало так беспомощно.
Вот когда я смог рассмеяться ему в лицо, а потом спасти беднягу. Вазы у него в самом деле не было. Два огромных букета гладиолусов стоят сейчас в двух вазах, которые неожиданно обнаружились в его рюкзаке после минутного посещения Эфье. Ведь у него теперь одна нога, и потому он носит рюкзак. Около отделения по уходу за беспомощными стоит шкаф, полный ваз, но в палатах не разрешается держать цветы. Видимо, почему-то это нехорошо. Раньше в больницах все цветы на ночь выставлялись в коридор.
Потом мы пили кофе. Он был рад цветам и тому, что я больше не хандрю, а что-то делаю.
– Хотя бы читаешь вслух.
Я и сам себя хвалю.
Сегодня вечером пирушка в ресторане. Я целый день постился, ведь нам предстоит не какой-то убогий комплексный ужин. Если там не будет минимум пяти блюд, я готов съесть свою шляпу.
Скоро господин Хендрик наденет выходной костюм. Я не стану говорить Эфье про нашу вылазку в ресторан. Слишком это мучительно.
Вчера вечером я прибавил в весе килограмм, не меньше. Семь блюд и шесть сортов спиртного. Личный рекорд. Для человека, который первые пятьдесят лет своей жизни никогда не ел больше двух блюд кряду, запивая их стаканчиком воды, это явный прогресс. Да, там еще подавали сладкое. Ну очень вкусное сладкое. Сервировка каждой перемены занимала у кельнера минимум две минуты. О многих ингредиентах я вообще никогда не слышал. В общем, не спрашивайте меня, что я там ел.
Главное, не было никакого излишнего шика и важничанья. Можно было спокойно рыгнуть. Не так громко, как Эверт, а нормально, цивилизованно рыгнуть от удовольствия, и никто не воззрился бы на вас с осуждением.
Мы были трогательно приветливы друг с другом, и это был самый изысканный ужин за всю нашу долгую жизнь. Риа и Антуан, организаторы вечера, сияли. Прежде я не замечал у них такого сияния.
Мы пили за здоровье Эфье, отсутствующей старушки-принцессы. И хотя ее не хватало, настроения за столом это не омрачило. После вчерашних фаршированных перепелиных яиц, элегантно сервированных на листьях лимонной мяты, теперь передо мной лежит большой пакет со сластями от Святого Мартина. И я уплетаю свою третью мини-шоколадку.
До прошлого года ни один ребенок никогда не приходил петь колядки у нашей двери. Пока несколько ребят не оценили преимущества теплых крытых коридоров. (Подозреваю, что туда их привел консьерж.) Тогда их появления никто не ожидал, а они старательно искали повсюду печенье и сласти. Пропали целые коробки дорогих конфет и несколько копилок с мелочью.
В этом году мы лучше подготовились. Вот увидите, сюда не явится ни один ребенок, придется съесть все самим.
Я заходил в магазин “Слышать лучше”. А как насчет “слышать хуже”? Изложил продавцу проблему: старая больная женщина страдает от шума, создаваемого другими пациентками. Лучше всего, сказал этот господин, изготовить беруши на заказ, обойдется примерно в девяносто евро. Деньги не проблема, но в случае Эфье проблема – снять размер. Я купил несколько стандартных берушей и примерил их ей. Это оказалось неожиданно интимным делом. Ведь нужно проникнуть пальцами в чужое ухо. Прошло две минуты или больше, пока затычки не встали на место. Я до сих пор дрожу, вспоминая эту процедуру. Мне даже почудился ее смех. Увы, только почудился. И все-таки ее глаза смеялись.
Вошедшая медсестра чуть все не испортила. Здесь нет такого правила, чтобы затыкать пациентам уши. Необходимо проконсультироваться с начальством.