Хельга Воджик – Монстры под лестницей (страница 42)

– Вот бы мама разрешила, – протянул я.

– Могу добавить свой голос к твоему.

– Правда, – я напрягся. – Даже после всего, что я вам наговорил?

– Заключим перемирие.

– Ради Графа, – уточнил я.

– Ради Графа, – кивнул Рук.

Я гладил пса. Такого огромного, теплого и ужасно вонючего.

– Можно задать вам вопрос? – не отрывая взгляд от серой косматой шерсти пса, спросил я.

– Конечно, – кивнул Рук.

– Вы знали моего деда?

– Деда? – Рук пригладил усы. – Не уверен, что хоть кто-то знал его.

– Это как? – заерзал я, обращаясь в слух. – Он был затворником? Отшельником? Мизантропом?..

– Потише, потише, Макс. Все намного проще. Он уехал из Амбертона лет тридцать назад. По слухам, в Корвинград. С тех пор в этом доме бывала лишь бабка Марго – старуха Кукша, затем мать Марго и после сама Марго. Старуха вечно бормотала, что дом ждет кукушонка. Что это значило, я понятия не имел. Но она выжила из ума еще до того, как я пошел в школу.

– Кукушонка, – тихо повторил я. – А у моего деда были дети?

– Ясное дело, – усмехнулся Усач. – Без детей сложно было бы объяснить твое наличие.

– Нет, – поднял я руки. – Кроме моего отца.

– Слухи ходили разные. Вроде, дочь была. Но она тоже не жила в Амбертоне. То ли уехала на другой край света, то ли вообще была вымыслом Кукши.

– А что говорила старуха? – сердце учащенно билось. – Вы же явно слышали все эти байки.

– Слышал, – Рук замолчал. – Знаешь, дети очень жестокие существа. И я не был исключением. Мы часто потешались над сумасшедшей. Она любила повторять одну фразу «время еще не пришло». Прямо как старик Незалс.

Мысли метались, как головастики в разогретой солнечным лучом луже. Я представил самую простую и самую безумную версию. Я не мог найти деда, потому что его никогда не существовало! Все эти годы этот дом ждал меня, чтобы я мог спасти Амбер. У моего отца был ключ, и он искал, как спасти свою дочь. Может, он в своих путешествиях случайно встретил мою мать; может, не смог вернуться, прикинулся моим дедом, купил дом…

Нет! Достаточно сказок. Прошлое должно остаться в прошлом. Я встряхнул головой, словно прогоняя назойливую муху, и посмотрел за окно машины:

– Этот город назвали Амбертоном за закаты?

– По местной легенде, когда-то тут нашли большой кусок янтаря. Камень был такой огромный, что из него сделали статую. Которую, конечно же, украли, но память осталась. Город назвали Амберстоун – янтарный камень, а речку, что протекает – Янтарной. Она, кстати, ныряет под землю вдоль Стрелы, выныривает за городом и течет до самого Корвинграда. А потом пара букв из названия городка потерялись.

– Амбер Стоун, – повторил я. – Я знал одну девочку, которую так звали.

– И что с ней стало?

– С ней все было хорошо.

Глава 24

Последний день лета

Я достаю из рюкзака старое фото и отпускаю. Ветер подхватывает осколок прошлого и уносит прочь. Я сохраню образ моего отца в памяти, но не стану приносить свое будущее в жертву. Мы те, кто мы есть. Пока мы есть, мы помним… И будем есть, как сказал бы Атта.

Говорят, прощение – одна из самых сложных ступеней, и лишь преодолев ее, ты становишься свободен. Чтобы освободить этого монстра, у меня ушло больше всего времени. Но мне кажется, я справился.

Я закрываю глаза и вижу, как все мои монстры уходят. Я остаюсь совершенно один. Впереди безбрежное зеленое море под голубым небом. Трава на лугу уже не такая яркая, как в первый раз. Стебли более жесткие, темные, упрямые. Я остался один, но это больше не гнетущее одиночество, а свобода. Свобода в сердце, которое я готов заполнить новыми чувствами, переживаниями, эмоциями и моментами.

Солнце слепит глаза, и я уже смутно различаю тринадцать силуэтов, что уходят все дальше. И вот, на самой ниточке горизонта, я вижу, как последний, самый маленький монстр останавливается и на прощание машет лапой. От яркого света наворачиваются слезы, и я поднимаю руку, чтобы протереть глаза.

Сегодня для меня заканчивается лето. Мое первое лето в Амбертоне. Завтра я уезжаю учиться. Я вернусь лишь зимой, когда вся трава пожухнет и уснет под белой пеленой снега. Увижу ли вновь Атту и моих монстров? Непременно. Но я верю, что смогу их вновь отпустить.

Я сижу на кровати, чемодан собран, в фотокамеру вставлена новая кассета. Впервые я переезжаю один. И впервые у меня есть место, куда можно вернуться. Даже имея ключ от всех дверей, приятно знать, что у меня есть дом, в котором дверь никогда не заперта.

В последний раз оглядываю комнату. Вот платяной шкаф, в котором больше не прячется монстр, да и под кроватью пусто. Даже за окном лишь синее чистое небо нового дня. Такое чувство, что часть меня, тень, оттиск или двойник, сотканный из воспоминаний, отслаивается и прилипает к этому месту. Я навсегда останусь жить в Амбертоне, а Амбертон во мне.

Я вернусь через полгода, но уже немного другим, и привезу отпечаток другого места и всех тех, кого встречу. Иногда мне кажется, что каждый человек – это склейка отпечатков всех тех, кто прикоснулся к его жизни. Сотни, тысячи призраков, застывших проекций и моментальных снимков чужих душ. Как чешуя на луке. И где-то под ними всеми маленький зеленый листочек тебя самого. Маленький наивный монстр, а может – и пустая сердцевина, свернутая из последнего листа – первого отпечатка. Срывая покровы, добираясь до сути, мы испытываем боль. Ведь все эти люди, воспоминания и миражи – это наш панцирь, наши доспехи и наши оковы. Я сохраню это лето в янтаре, но не стану его заложником. Я вернусь вновь. Ведь я должен вернуться.

На моих коленях лежал конверт, что я достал из книги Амбер. На нем – спираль времени и путь к ней. Я вытряхнул на ладонь маленький металлический кругляшок с дырочкой, покрытый патиной так, словно ему целый век. Вот только год чеканки – нынешний. Та самая монетка, которую она носила на шее как талисман. Подарок из будущего для Мухи, что чуть не застряла в янтаре. Я улыбнулся, и монетка заскользила по пальцам – фокус, который знают все дети и уличные фокусники. Монетка совершила путь и юркнула в карман. А в пустой конверт я опустил синий ключ.

Пошарив в рюкзаке, я достал ручку, щелкнул и, подумав, вывел на обороте конверта сегодняшнюю дату. Покрутив ручку в слегка взмокшей руке, я дописал рядом: «Сегодня я еду в Корвинград. Надеюсь, он мне понравится, а я ему».

Я поднялся, машинально пригладил покрывало и взялся за ручку чемодана.

Я оставил конверт в запертом кабинете деда. Там, где и нашел.

Колесики отмерили все тринадцать ступенек лестницы, что вела из моей комнаты вниз, прошуршали по паркету и стукнулись о порог двери.

На крыльце ко мне бросился Граф и завилял хвостом так рьяно, что еще немного – и улетит, как Карлсон.

За ним подошла Кэр. Мама крепко обняла меня. Ее руки были запачканы краской, а на правой щеке, кроме слезинки радости, застыла капелька белой мастики. Рук Войник помогал ей красить веранду. Похоже, он не так плох, как его усы.

– Давай хоть на память сфоткаю. На фоне нашего дома, – отбрасывая выбившуюся прядь волос, сказала Кэр.

– Ма-а-м, я же не уезжаю навсегда, – заворчал я. – Я вернусь на зимних каникулах.

Но Кэр, как всегда, была непреклонна. Не расстраивать же ее? Я послушно встал на крыльцо на фоне слегка приоткрытой двери. Камера щелкнула, и механизм отмерил кадр.

– Как проявишь, обязательно пришли мне – поставлю в рамку. Должен же у меня быть хоть один кадр с тобой!

Я поднял глаза к небу:

– Хо-ро-шо. Только не плачь.

– Я не плачу, – часто заморгала Кэр. – Это краска попала.

– Дай взгляну, – засуетился Усач.

Похоже, я поспешил с выводами. Зубы свело, как от чрезмерно сладкого печенья. Но я задушил этого монстра и, улыбнувшись, быстрее покатил свои скромные пожитки по дорожке.

Вивиан ждала меня возле своего невыносимо выпендрежного «купера».

– Готов к новым приключениям? – подмигнула она мне.

– Всегда готов, – улыбнулся я и, обняв на прощанье Графа, нырнул на переднее сиденье.

– А вы уверены, что эта школа из лучших? – пристегиваясь, спросил я.

– Безусловно! – лучезарно улыбнулась Ви. – Это особенная школа для самых лучших!

Я смотрел в боковое зеркало: на то, как удаляется мой дом, становится маленьким, словно игрушечным, а затем и вовсе нереальным, как журнальное фото.

– Можно тебя спросить, Ви?

– О чем, Макс?

– О Кэр. Что с ней произошло тогда, до меня?

Ви нахмурилась. Лишь на мгновение, но не успела песчинка времени пролететь свой путь, как Вивиан улыбалась.

– Это долгая история, Макс. И не мне ее рассказывать. Но, как у любой истории, есть та часть, что принадлежит и мне тоже, и именно ею я могу поделиться. Твоя мать умеет творить чудо. Она делится искрой со своими творениями. Но такие, как она, слишком чувствительны. У них никогда не нарастает панцирь. Этим панцирем может быть лишь кто-то другой. Нил уехала из Корвинграда до твоего рождения. Может, она продолжала мастерить, но я не видела ни одной ее работы с тех пор.

Вивиан замолчала, и мне показалось, что она больше ничего не скажет. Но она моргнула пару раз, словно вспоминая, и продолжила:

– У нее словно что-то оборвалось внутри. Нил ушла. Уехала как можно дальше. Как она однажды сказала – лопнула натяжка, и руки повисли. Шли годы, а она не создала ни одной новой куклы. Старые коллекции быстро таяли, уходя на оплату счетов. Ничего не помогало ее вернуть. Ни угрозы, ни увещевания, ни заявки коллекционеров, ни приглашения на участие в выставках. Она просто…