Хелен Саймонсон – Последний бой майора Петтигрю (страница 20)

— Думаю, он будет так ослеплен блеском происходящего, что даст за ружья любые деньги — в наличных ли, в золотых ли слитках. Или нет. Не буду ничего обещать.

— Давайте попробуем, — сказала Марджори. — Мне бы хотелось получить максимальные деньги. Я хочу поехать в круиз зимой.

— Не торопись принимать решение, Марджори. Теперь он играл: рисковал уже выигранным призом ради дрожи азарта.

— Нет-нет, забери ружье, осмотри его и проверь, не надо ли его отправить в ремонт, — заявила Марджори. — Не стоит терять времени.

— Оно в обувном шкафу вместе с крикетными битами, — сказала Джемайма. — Сейчас сбегаю.

Майор утешился, подумав, что в общем и целом сказал правду. Он покажет ружья Фергюсону, пусть даже и не собирается их продавать. Более того — стоит ли проявлять щепетильность с людьми, хранящими хорошее охотничье ружье в обувном шкафу? Он решил, что поступает так же, как если бы спасал щенка у злобного старьевщика.

— Вот оно, — Джемайма протянула ему сверток. Он принял его и опустил стволом в пол.

— Спасибо, — сказал майор, словно ему вручили подарок. — Большое спасибо.

Глава 8

Всего лишь чашка чая и беседа. Ставя стул так, чтобы с него открывался вид на верхнюю полку шкафа, где стоял фарфор, майор проклинал себя за стародевичью суетливость. Он твердо вознамерился не волноваться из-за визита миссис Али. По телефону она в самой что ни на есть прямолинейной манере спросила, найдется ли у него в воскресенье время, чтобы обсудить только что прочитанного ею Киплинга. По воскресеньям магазин не работал, и майор понял, что племянник позволяет ей отлучиться на пару часов. Он столь же непринужденно ответил, что ничем не занят в воскресенье и с удовольствием угостит ее чаем. Она ответила, что придет к четырем, если ему это удобно.

Разумеется, на носике белого фарфорового чайника немедленно обнаружился омерзительный скол, а внутри поселился налет. Майор осознал, что носик пострадал уже давно, но он закрывал глаза на недостатки чайника, чтобы не покупать новый. Двадцать лет назад они с Нэнси потратили больше года, чтобы найти простой белый чайник, который бы хорошо держал тепло и не расплескивал чай. Он прикинул, не найти ли за оставшиеся несколько дней новый, но бесполезно было пытаться что-либо найти на бесконечных полках магазинов «дизайна интерьера». Можно себе представить: чайники с невидимыми ручками, с птичьими свистками, украшенные изображениями пляшущих девушек и изящными, но неудобными ручками. Он решил, что вместо этого подаст чай в серебряном сервизе, оставшемся от матери.

Рядом с серебряным чайником — добротное гладкое брюшко, крышка обрамлена тонким узором из листьев аканта — чайные чашки смотрелись, словно пузатые унылые крестьяне. Майор задумался, не стоит ли достать лучший фарфор, но понял, что не сможет сохранять непринужденность, если в руках у него окажется поднос со старинными чашками с золотой каемочкой. И тут он вспомнил о чашках Нэнси. Их было всего две — Нэнси купила их на блошином рынке перед их свадьбой. Она обожала эти огромные бело-синие чашки в форме опрокинутых колокольчиков с блюдцами, по размерам больше похожими на суповые тарелки: их изготовили еще в те времена, когда люди переливали чай в блюдца. Нэнси купила их задешево, потому что они были не совсем одинаковыми и к ним не было ни чайника, ни сахарницы, ни молочника.

Как-то раз она приготовила ему чай, просто чай, и поставила эти чашки на сосновый столик, который стоял у окна в ее комнате. Его мундир и хорошие манеры убедили квартирную хозяйку в том, что он джентльмен, и она позволяла ему навещать Нэнси и засиживаться до темноты. Они занимались любовью в потоках полуденного света и, когда хозяйка нарочито скрипела половицами за дверью, прыскали со смеху в покрывало. Но в тот день в комнате царил идеальный порядок, книги и рисунки, обычно валявшиеся кучами, были аккуратно расставлены по местам, и Нэнси, забрав волосы в гладкий хвост, приготовила им чаю в прелестных просвечивающих чашках — старый фарфор удерживал тепло и заставлял дешевый чай светиться янтарным светом. Торжественно-медленно, чтобы не пролить, она наливала ему молоко. Он поднял чашку и вдруг совершенно ясно понял — и осознание это, вопреки предположениям, не испугало его — настал момент попросить ее выйти за него замуж.

Чашки задрожали в его руках. Майор наклонился и осторожно поставил их на буфет. Нэнси относилась к ним без трепета, иногда подавала в них бланманже. Она бы ни в коем случае не стала требовать, чтобы с ними обращались как с ценностью. И все же, доставая блюдца, он пожалел, что не может спросить у нее разрешения.

Он никогда не верил, что мертвые витают рядом, раздавая позволения и осуществляя общий надзор. Когда в церкви загудел орган и не было уже надоевших соседей, а были только чистые сердца и ясные голоса, поющие гимн, он принял ее уход. Он представлял ее в раю, каким воображал его с детства: зеленый луг, голубое небо, легкий ветерок. Представить местных жителей с какими-либо нелепыми украшениями вроде крыльев не получалось. Вместо этого он видел Нэнси в простом узком платье, в руке она держит туфли, вдали колышется дерево. Но видение не задержалось, и она ушла, как и Берти, и он остался один в пустом океане неверия.

Серебряный чайник, старые синие чашки и полное отсутствие еды. Майор с удовлетворением осмотрел результат своих стараний. Отсутствие еды задаст нужный тон, подумал он. Некая смутная мысль подсказывала, что мужчине не пристало чрезмерно заботиться о мелочах, и если он начнет готовить мини-сэндвичи, это будет уже слишком. Он вздохнул. Когда живешь один, приходится следить еще и за этим. Держать марку, не распускаться. Однако не преступая грани, за которой начинается излишняя суетливость. Он взглянул на часы. До прихода гостьи оставалось несколько часов. Он решил, что следует, пожалуй, ненадолго переключиться на чисто мужское занятие и починить сломанную доску в ограде, а затем наконец-то осмотреть ружье Берти.

Вот уже десять минут он неподвижно сидел в кладовой. Он вошел в дом, развернул ружье, после чего задумался, глядя на узорчатые обои, пока бесчисленные изображения Виндзорского замка не поплыли у него перед глазами. Майор моргнул, и узоры снова заняли свои места на потрепанных обоях. Ему пришлось напомнить себе, что подобные старческие провалы не подобают его чину. Он не хотел превратиться в полковника Престона. Его недостаточно интересовали домашние растения.

Два раза в месяц, по пятницам, майор навещал своего бывшего командира, полковника Престона, ныне прикованного к коляске болезнью Альцгеймера и нейропатией. Полковник беседовал с папоротником по имени Матильда, с удовольствием изучал обои и извинялся перед мухами, когда те врезались в оконные стекла. Подобие нормальной жизни бедняга Престон вел только благодаря жене Хелене, очаровательной полячке. Когда она трясла его за плечо, полковник немедленно поворачивался к вошедшему и изрекал, как продолжение беседы: «Едва успел до прихода русских. Сменял документы на разрешение на брак». Хелена картинно качала головой, гладила полковника по руке и поясняла:

— Я работала в папиной мясной лавке, но он считает, что я Мата Хари.

Хелена мыла его, стирала ему одежду и следила, чтобы он принимал великое множество лекарств. После каждого визита майор принимался усердно делать гимнастику и решать кроссворды, чтобы отсрочить подобное размягчение мозга. Он также с тревогой задумывался, кто будет мыть ему шею, если он станет таким же беспомощным.

В кладовой царил полумрак. Майор выпрямился и пообещал себе непременно просмотреть все имеющиеся в доме гравюры и в случае необходимости нанять реставратора.

Он перевел взгляд на ружье Берти. Не стоит тратить время, пытаясь понять, почему Берти не следил за ним все эти годы и почему оно лежало заброшенным в шкафу, в то время как Берти раз за разом отвергал его предложения о покупке. Вместо этого майор принялся бесстрастно проверять, что нуждается в починке.

Дерево посерело, пересохло и местами потрескалось. Накладка слоновой кости на прикладе пожелтела. Патронник потускнел, но, слава богу, не заржавел. Искусная резьба, изображающая царственного орла в окружении цветов хурмы, почернела от времени. Он потер под когтями орла и, как и следовало ожидать, обнаружил там элегантную монограмму «П», вырезанную отцом. Он испытал удовлетворение — он смел надеяться, что это было удовлетворение, а не гордыня — при мысли, что магараджи и их царства канули в Лету, в то время как Петтигрю не сдаются.

Он открыл футляр и положил ружье рядом со своим для сравнения. И тут же расстроился. Они ничем не напоминали друг друга. Его ружье выглядело сытым и ухоженным и чуть ли не дышало, лежа на своей подставке. Ружье Берти выглядело как набросок, как неумелая модель из дешевых материалов. Майор убрал свое ружье и закрыл футляр. Он не будет сравнивать их, пока не сделает все, чтобы восстановить ружье Берти. Он погладил его, словно тощую бродячую собаку.

Он зажег свечу, чтобы нагреть масло, вытащил из ящика кожаный футляр с приспособлениями для ухода за ружьем и почувствовал себя лучше. Надо просто разобрать его, а потом очистить каждую деталь и собрать заново. Он сделал мысленную пометку уделять этому занятию по часу в день, и немедленно ощутил спокойствие, которое приходит, когда разрабатываешь разумный план.