Хелен Плакроуз – Циничные теории. Как все стали спорить о расе, гендере и идентичности и что в этом плохого (страница 32)

Эти прикладные производные Теории обладают рядом особенностей, благодаря которым, вероятно, они и получили распространение. Главным образом интерсекциональность подарила активистам новое чувство цели, позволив исследовать новые проблемы и выдвигать новые обвинения – особенно в адрес друг друга. Например, черный феминизм и критическая расовая Теории, во многом определившие обсуждаемый сдвиг, обвиняли феминизм в «белости» и игнорировании проблем расы из-за разлагающего влияния белых привилегий. Тем временем в связи с меняющимся пониманием нормативности и связанных с ней привилегий квир-феминизм обвинял традиционный феминизм в исключении сначала лесбиянок, затем ЛГБ-, затем ЛГБТ– и, наконец, ЛГБТК-сообщества. Все это привело к тому, что исследователи, беспокоясь о том, как бы кого не обидеть, настолько «пробудились», что стали уделять внимание не только угнетению других, но и тому, как, в рамках Теории, сам феминизм может соучаствовать этому угнетению. В конечном счете эта озабоченность была унаследована гендерными исследованиями, опирающимися на феминистское мышление, но технически отличающимися от него.

Все это следует понимать в контексте развития гендерных исследований, у которых есть своя история. Академическое изучение гендера началось в 1950–1960-х, прежде всего на основе теории литературы. Сначала это просто называлось «женскими исследованиями» (women’s studies) – из-за внимания к проблемам женщин и необходимости расширять их политические права. Среди ключевых текстов этого направления – «Второй пол» (1949)[327] Симоны де Бовуар[328], поворотная книга, в которой утверждается, что женщины конструируются культурными представлениями об их неполноценности в сравнении с мужчинами, а также «Загадка женственности» (1963)[329] Бетти Фридан[330], где критикуется убеждение, что путь к самореализации женщин – домашнее хозяйство и материнство. В книге Кейт Миллет[331] «Политика пола»[332] (1970) приводится подробный анализ негативных представлений о женщинах в написанных мужчинами литературных текстах, а в «Женщине-евнухе» (1970)[333] Жермен Грир[334] доказывается, что женщины сексуально угнетены, отчуждены от собственного тела и не осознают, насколько сильно мужчины их ненавидят. Эти тексты, попадающие в канон радикального феминизма, утверждают, что женственность (womanhood) – это навязанный мужчинами культурный конструкт (посредством вертикального механизма власти), и выступают за революционное свержение патриархата.

В 1970-х и большей части 1980-х годов академические феминистки уделяли пристальное внимание роли женщин в семье и трудовом коллективе, а также социальным ожиданиям, согласно которым женщине полагается быть женственной, покорной и красивой, а в иных случаях сексуально доступной и порнографичной. В ходу было марксистское представление о женщинах как о подчиненном классе, существующем для того, чтобы поддерживать мужчин (которые, в свою очередь, поддерживают капитализм), и феминистки проводили сеансы «роста самосознания». На них они предпринимали попытки осознать всю полноту своего угнетения, а также его культурно сконструированную природу, прибегнув к марксистской концепции «ложного сознания», обозначающей образ мышления, не позволяющий человеку осознать свое истинное положение. Она схожа с понятием «усвоенной мизогинии» (internalized misogyny), описывающим женщин, которые считают нормальной и естественной навязанную обществом подчиненную позицию. Однако в конце 1980-х – начале 1990-х годов описанная картина начала меняться под влиянием прикладного постмодернизма – а именно квир– и постколониальной Теорий, а также интерсекциональности.

В эссе «Смена парадигм и оспаривание категорий» (2006) Джудит Лорбер описывает, как марксистский феминизм воспринимал женщин в качестве класса[335]. Она утверждает, что, совладав с неравенством в рабочей среде в 1970-х и начале 1980-х годов, «марксистские феминистки углубили свои исследования с целью показать, что эксплуатация домохозяек была неотъемлемой частью капиталистической экономики»[336]. Материалистический феминистский взгляд предлагает метанарратив о мужчинах, женщинах и обществе, основанный на незамысловатой бинарной структуре «угнетающее мужское / угнетаемое женское». Такая бинарность была неприемлема для постмодернистских Теоретиков, воспринимавших ее через призму Деррида, согласно которому аналогичный механизм господства и подчинения присутствует в любой подобной «языковой игре». В ответ на это новоявленные Теоретики, которые в конце 1980-х начали оказывать значительное влияние на феминистскую мысль, бросили вызов лингвистическим основам категорий «женщины» и «мужчины», обратившись к квир-Теории.

Упомянутый концептуальный сдвиг был обобщен в работе Джейн Пилчер и Имельды Уэлхан, посвященной развитию гендерных исследований[337]. Эти изменения важны, отмечают они, потому что, с постмодернистской точки зрения, «индивидуальный статус и положение тех, кого мы объединяем в группы и называем „женщинами“ и „мужчинами“, настолько сильно различаются в зависимости от времени, пространства и культуры, что использование таких собирательных существительных едва ли оправданно»[338]. К началу 2000-х тезис о несостоятельности терминов «женщины» и «мужчины» – ввиду того что гендер конструируется доминирующими дискурсами по-разному, в разное время и в разных местах – уже преобладал среди феминисток. Пилчер и Уэлхан утверждают, что в рамках Теории «„женщины“ и „мужчины“ понимаются как конструкты или репрезентации, достигаемые посредством дискурса, перформанса и повторения, а не как „реальные сущности“»[339]. Эти новые вводные выставили биологический пол весьма неустойчивым объектом для изучения, а также обнажили риск пренебречь опытом людей, работающих в других культурных рамках. В результате возникла потребность перейти от феминизма к более обширному и свободному изучению гендера и гендерной идентичности. Пытаться изучать «женщин» или «мужчин» в рамках Теории – значит упускать суть. Предмет интереса прикладных постмодернистов – «гендер», определяемый ими как поведение и ожидания, которые обучаются «исполнять» люди, считающиеся мужчинами и женщинами, и которые – хотя полностью избавиться от них нельзя – могут быть подорваны, запутаны и усложнены.

Теория не только до неузнаваемости преобразила феминизм, превратив социальный конструкт гендера из незамысловатой репрессивной бинарности в текучий и нестабильный феномен, обладающий освободительным потенциалом; она также сосредоточила внимание феминизма на интерсекциональности[340]. В этом, заявляют Пилчер и Уэлхан, состоит концептуальный переход от феминизма к гендерным исследованиям: «По мере развития понимания гендера как сложной, многогранной и мультидисциплинарной области, включающей в себя изучение как внутренней динамики, так и взаимоотношений между гендерами, термин „гендерные исследования“ стал набирать популярность, пусть и не был безальтернативен»[341]. Другими словами, в ходе прикладной фазы постмодернизма объединение различных групп меньшинств под общим знаменем угнетения (oppression) стало единственно «правильным» способом заниматься феминистской деятельностью. Вместе с тем феминизм уступил свое место гендерным исследованиям (под эгидой квир-Теории) и приобщился к интерсекциональности как к своего рода Большой Объединительной Теории Социальной власти и Социетальной[342] несправедливости.

Вот как Лорбер описывает эту новообретенную множественность и неопределимость, по причине которой акцент на классовом угнетении женщин мужчинами становится попросту несущественным:

Феминистские исследования теперь изучают мужчин и женщин из разных социальных групп, а не только белых женщин. Они исходят из культурного многообразия и стараются не навязывать западные аналогии при сравнении данных. Они изучают замысловатое взаимодействие гендера, пола и сексуальности. Признавая множественность гендера, пола и сексуальности, феминистские исследования способны выйти за рамки общепринятой бинарности. Вопрос, к ответу на который они приступили: как производить категории для сравнения, при этом критически деконструируя их[343].

К этому моменту гендерные исследования занимались привычными постмодернистскими делами. Они начали рассматривать знание как культурный конструкт (постмодернистский принцип знания), учитывать в своей работе множественные векторы власти и привилегий (постмодернистский политический принцип), деконструировать категории, размывать границы, уделять внимание дискурсам, практиковать культурный релятивизм и чтить мудрость групповых идентичностей (четыре постмодернистских сюжета).

Лорбер выделяет в происходящих переменах четыре аспекта. Во-первых, это центральная роль гендера как всеобъемлющего организующего принципа всего общества:

Смена парадигмы в феминистской социальной науке начинается с концепции гендера как организующего принципа всеобщего социального порядка в современных обществах и всех социальных институтах, включая экономику, политику, религию, армию, образование и медицину, а не только семью. В такой концептуализации гендер – не просто часть личностной структуры и идентичности, но и официальный, бюрократический статус, а также статус в многомерных стратификационных системах, политической экономии и системах иерархии власти[344].