Хелен Кир – Спартакилада. (страница 33)

— Блядь, Спартак… Кто придумал эту гребаную любовь?

Усмехаюсь в ответ.

— Спрошу у тебя тоже самое. С Заметаевой разбежался?

— Угу. Она со мной по ходу, не я.

Молчу, не перебиваю, не выспрашиваю. Тут нельзя провоцировать ничего, я точно знаю. Просто придет момент, и он сам все скажет, если ему это действительно нужно. А если нет, просто посидим и отвлеку его как-нибудь.

— Не отвечает и отказывается встречаться. Приезжал домой, не вышла. — вещает он, устремив пустой взгляд в окно — Вышла ее бабка и вежливо попросила больше не беспокоить Машу. Я не понимаю, что произошло? Какой пиздец ударил ей в голову. Не могу достучаться до нее, ничего не могу. Бля, как все заебало… — тянет он шумно носом — Что у них в голове? На какой хрен так все усложнять?

Выслушав Егора, несу всю успокаивающую херню, которую могу собрать сейчас в голове. Вид у него отчаянный. Он болеет своей Машкой, как и я Ладой. Я понимаю его. Поэтому максимально пытаюсь поддержать.

Филатов искренне не догоняет, что могло произойти. Заметаева в одно мгновение стала от него отдаляться. Просто игнорила и отмазывалась ото всех встреч.

— Короче, думаю бортанула она меня — тяжело бухает Егор — Я уж как только не подъезжал к ней. Но когда меня из дома вежливо попросили убраться, то тогда и понял. Все. Как узнать, есть у нее кто? — сходит с ума Филатов — Разорву тогда.

Он откидывается на спинку дивана и тяжело гоняет воздух. Будто пылает изнутри, этот жар ее жжет и никак не может выйти наружу. И от этого еще хуже. Одна лишь только предполагаемая, и то, весьма условно, мысль о сопернике, приводит его в неистовое бешенство. Все эти чувства копятся в нем, и нет им выхода. Филатов растушевывает лицо руками, будто хочет снять кожу, остервенело трет глаза.

— На хер все!

Тянется к куртке и вытаскивает пачку сигарет.

— Ты ебанулся? — отнимаю сиги — У тебя прослушивание скоро.

— Да все равно. — безразлично говорит Егор.

И тут я впадаю в крайнюю степень охуевания. Для Филатова музыка, как для обычных смертных просто дышать. Он помешан на ней. Живет нотами и аккордами. Сколько его помню, столько Егор с гитарой. И музыкальный Олимп падает к его ногам все ниже и ниже. И тут такое выдать. Хотя, о чем я. Любовь, мать ее..

— У меня есть идея одна. Я попробую узнать, но ничего не обещаю. — готов нагородить ему всякого, только бы вышел из этого состояния.

— Правда? — вскидывает голову Егор — А как? И когда? Подожди. — с удивлением смотрит на меня — И через кого ты собрался узнавать?

— Какая разница? — ухожу от ответа.

— Догадываюсь. — тускло улыбается Филатов.

— Заткнись. — беззлобно отвечаю ему.

— Ну все равно поздравляю.

— Да не с чем пока. Зыбко все. И сука в тайне. — кривлю лицом.

Егор ничего не отвечает, сидит задумавшись над чашкой горячего чая. Смотрит на жидкость, как будто хочет в ней что-то увидеть, одному ему известное.

— Ладно, Спартак, спасибо, что приехал, послушал мое нытье. И, как будет инфа, ты, это. скажи сразу. А то боюсь в дурку попаду. Крыша отъедет на хрен.

Киваю, конечно. Тут вообще без вопросов. Мы прощаемся, стоим еще немного около машин, разговариваем и разъезжаемся.

Вот такие дела. Любовь, она такая! Наверное. А может и хуже. В этом я буду долго убеждаться потом, как покажет время.

33

— Лад!

— Да, дедунь! — откликаюсь я.

— Ты где была? — вопрошает мой прекрасный, прищурив взгляд.

— Я..это… там. — блею я, ну не придумала, что ответить.

— Ого! Это новое место какое-то? — издевается он.

— Пффффф. Короче по делам ездила! — выкручиваюсь, как могу.

— А что глаза блестят так? И довольная, гляньте на нее, прям сияет! — подозрительно смотрит мой Адам.

— Ладааа, — раздается спасительный зов бабушки — иди, детка сюда.

Пробормотав извинения под нос, подрываюсь к ней. Ба говорит, что меня срочно искала Маня. И как-то странно себя вела. Начинаю волноваться и отпрашиваюсь еще на пару часов. Быстро еду к подруге.

Торможу, выпрыгиваю из машины и несусь в дом. Слава небесам, она одна. Родители на работе, так что огромное помещение в нашем распоряжении. Машка встречает меня весьма нейтрально. Рассеянно отвечает на мое приветствие. Немного теряюсь, это совсем не в ее духе. Странно, что же могло такого случиться?

Идем в столовую, где располагаемся на удобных стульях. Я сажусь, и скрестив руки, наблюдаю за подругой. Пока молчу. Маша бледная, как поганка, непривычно молчаливая и растерянная. Под глазами залегли явные тени. Сидит, сжимая в побелевшими пальцами свою любимую кружку с долматинцами. Не знаю, но кажется, что руки и те посинели.

Я пока молчу. Но и Маша не начинает разговор. Замечаю, что в какой-то момент ее тонкие пальчики подрагивают и глаза наливаются слезами. Два тонких прозрачных ручейка звонко падают в кружку с какао. Замерев, смотрю на неровные движения жидкости в ее посудине. Как во сне, восприятие действительности замедляется. И она замирает, уперевшись в поверхность стола. Застывает.

Ну нет, так не пойдет, надо реанимировать Маню любыми путями.

— Маш, — осторожно спрашиваю я — что произошло?

Она дергается судорожно, со всхлипом выдыхает. Необычно низким, перехватанным голосом, тщательно выговаривая буквы, сообщает:

— Поссорились с Егором.

— Ну это ничего. — успокаиваю я — помиритесь. С кем не бывает.

Маша устремляет на меня такой пронзительный взгляд, что становится не по себе. Выражает пульсирующие отчаянием эмоции. Там боль, потеря потерь, откровенная жалость к себе и болезненный испуг. Зная ее, то есть, то, какая она на самом деле, принимаю этот больнючий, немой поток информации, вдруг понимаю, что все происходящее более, чем серьезное дело.

Не выдержав, подрываюсь к ней и порывисто обнимаю. Нежно поглаживаю по волосам, осторожно прижимаю к себе ее хрупкое и почти прозрачное тело. Ее просто колошматит. Маша обхватывает меня в ответ и также сильно прилипает, будто ищет непробиваемую защиту.

— Маш, ну что ты? Как земля остановилась, ну не надо так. Все пройдет. — тихо шепчу, покачивая ее.

Маня начинает рвано дергаться, и пока пытаюсь понять, что произошло, слышу, как из нее вырываются горькие рыдания.

— Лад, ты не понимаешь, все гораздо хуже, наверное.

— Ну, хватит, Маш. Ну, успокойся, мы все исправим.

— Лааад, — мучительно выдыхает она — я беременная.

Замираю, пытаясь осознать сказанное. Как такое случилось и что теперь делать? Я всеми силами оттормаживаю свою реакцию, запихиваю её подальше. Здесь первоочередная задача-успокоить Машу. Блин, нам по девятнадцать. А она уже беременная. Конечно, эта мысль оглушает и дезориентирует.

Но тут уже ничего не поделать. Главное найти верное решение.

— Егор знает? — тихо спрашиваю, поглаживая его волосы.

— Нет. — также тихо отвечает она.

Странно, почему он не в курсе. Это на их не похоже. Если все дело обстоит так, значит загон у Маши сверхвысокий. На испуге просто отодвинула Филатова и сама мучается.

— Скажешь? Надо сказать, Мань.

— Не знаю. — горестно отвечает- Я ничего не знаю.

— Маш, ну ты же понимаешь, что он должен знать. Егор адекватный парень, и вряд ли ты от него не увидишь поддержку. Не мучай ни себя, ни его.

Она снова начинает тихо плакать. Держу паузу. Пусть проревется, успокоится немного. Сейчас просто эмоциональный фон зашкаливает. Приподнимаю ее за локоть и веду на диван. Уложив, накрываю ноги пледом. Маня, как ледышка. Подсовываю ей под голову маленькую подушку.

Хлопочу на кухне, благо знаю тут все, как свои пять пальцев. Заново варю какао. Лезу в холодильник, отрезаю кусок буженины и кладу на квадратный кусок белого хлеба. Так, что еще? А, вот, надо зеленью обмотать. Витамины же ж! Беру огромный лист салата и заматываю бутер. Господи, ну и оковалок! У Спартака вон какие брускетты были — загляденье. Ну ничего! Машка долго не ела, поэтому мой тоже пойдет. Подумаешь большой! Ей же за двоих есть теперь надо, вот и …приятного аппетита.

Торжественно водружаю все это дело на поднос и несу Манечке, приплясывая и кривляясь. Надо держаться, лучше сейчас почудить и по корчиться, лишь бы ей полегчало. Только бы полегчало! Подхожу к диванчику и с поклоном отдаю ей еду.

— Кушай, солнышко мой свет!

Лада, говорю себе, ты дура. Эти слова произносились не в совсем приятных обстоятельствах в известной сказке. Мысленно даю себе затрещину. У меня, видимо, такие выпученные глаза, что Машины губы трогает улыбка. Вот хорошо!

Но все равно, мое сердце сжимается. Она растрепанная, чуть белее мела и все еще заплаканная.