Хелен Кир – Дочь друга. Порочная связь (страница 30)

— Подарок. Вот, — протягиваю ему коллекционную монету. — Ты давно хотел такую.

У папы резко выдвигается вперед подбородок. Он порывисто вздыхает и сгребает меня в объятия. Крепко обнимает, приподнимает с пола. Господи, такая ностальгия. Мне режет по сердцу, горло перехватывает и сильно схватывает спазм. Я так скучала. Я так его люблю.

— Дочь, — хрипит отец, — прости меня.

Конечно, дело не в подарке. Мы просто наконец обнимаемся. Тает барьер, что был, между нами. Потихоньку исчезает недопонимание.

— И ты меня. Знаю, что вы желали другого.

— Что уж теперь. Все равно ты самая любимая дочка моя. Упрямая, как я и целеустремленная. Поболтаем немножко?

Киваю. Мы усаживаемся с папкой на диван и начинаем непростой разговор. Я впервые с того времени раскрываю все, кроме имени отца Арсения. Папа, зная, что тема табу уже не просит что-то сказать. Они видимо смирились с мамой, что никогда не узнают об этом человеке.

Впервые сегодня вижу проблески понимания. Отец принимает меня за равную по восприятию и решению ситуации. Хотя я остаюсь для него в большей степени неразумным дитятей, но он смотрит уже по-другому, я же вижу. Я доказала ему, что способна нести ответственность за свои поступки. Взгляд совершенно противоположно от прошлого оценивает и анализ пережитого прошлого переигрывает ситуацию в мою сторону.

— Мама сильно переживает, — говорит он, по лицу мука прокатывается. Любит он маму, волнуется. Я отдалилась от нее сильнее, чем от папы. Она у нас слишком гордая, даже мной поступилась, лишь бы правоту признать, но переломить меня не вышло. Хотя знаю, что она очень страдала, маялась. Характер у меня тоже ее, если что. — Ты не противься, Алис. Мы уже на что угодно пойдем, терять тебя не готовы.

— Пап, я хорошо буду себя вести, но и она могла бы меня тогда понять. Она тоже женщина, а это, знаешь ли, ее на мою сторону должно было в первую очередь поставить, — не к месту обиду вспоминаю. Внутри начинает прежний костер полыхать. Я умная девочка, поэтому стряхиваю его и снова прячу в глубину давние дела. Теперь все будет иначе. Мои родители приняли Арсения. — Не хмурься. Все будет хорошо. Я очень рада, что мы приехали. Я все равно вас люблю, папа.

Отец облегченно вздыхает и пытается незаметно смахнуть влагу. Трогает до глубины души. Папка такой сильный, а здесь расчувствовался. Меня и саму не слабо потряхивает. Непросто после долгого времени в родной дом как ни в чем не бывало возвращаться. Нужно будет приучать себя заново жить.

Папа уходит, а я продолжаю собираться на праздник. Мама, не выдержав, приходит примерно через час. Мы разговариваем и находим единение тоже. С ней чуть сложнее. Я ее понимаю, стараюсь не осуждать. Какая мать, скажите, не желает лучшей судьбы своей дочери?

Мама уходит с легким сердцем, мне же становится и правда легче. По крайней мере с родителями разобрались. Такая сложная жизнь, да. И кто бы мне сказал, что так будет в мои-то годы. Но, некоторым образом, я стала взрослее и последовательнее в своих суждениях. По крайней мере я точно знаю, чего хочу теперь.

Надеваю узкое платье в пол. Закалываю волосы. Туфли. Ожерелье. Что еще? Ах, да. Тонкое изящное кольцо. Из зеркала на меня смотрит вполне себе красивая молодая женщина. Вот только взгляд выдает. Слишком серьезна. Раздвигаю губы в улыбке и вот я готова ко встрече с олигархами.

Дурацкая мысль смешит. Можно подумать, что я брошусь в омут с головой и буду готова на глупости. Нет, я соскучилась по блистающим вечеринкам, но не до такой степени, чтобы сойти с ума от предвкушения. Теперь на судьбу у меня иные планы.

Распахиваю двери и спускаюсь вниз. В пленительно звучащую музыку Синатры, в облако сияющих дам и харизматичных мужчин.

Отвлекаюсь от забот, плавая в забытой светской жизни. Дышу, пока не встречаю того, кто почти сломал мою жизнь.

38

Замечаю ее сразу.

Она стоит в окружении Левицкого, Демидова и Керимова. Элегантно придерживая высокую ножку бокала, слушает басни. Вежливо улыбаясь, тщательно скрывает на лице смертную скуку.

Я словно спотыкаюсь на месте. Резко притормозив, смотрю на Алису. Оторваться от созерцания не способен. Только сильнее в руках зажигалку сжимаю. Ее подарок. Таскаю с собой все время. И, черт возьми, это единственный предмет, что способен сейчас держать тонкую нить связи с реальностью и бессознательным.

Рефлексирую, как незрелый пацан. Заторможенно тащу руку к галстуку, освобождаю ворот.

Красивая. Невероятная притягательная женщина. Она, как и прежде, отличается ото всех знакомых мне женщин своей естественностью, лоском и природной повадкой сокровенной сути. Не кокетничает, не играет. Алиса натуральная грация.

Как же долго я ее не видел. В сорок три года ощущаю зверский голод. Не в традиционном смысле, конечно же. Я как древний кровосос не могу глаз оторвать от жертвы. Жажда мучает с каждой минутой все больше и больше. Хочу касаться, хочу вкусить, хочу много чего.

Плевать что кто-то может не так расценить пристальное внимание.

Разве никчемная мелочь общественного любопытства сработает и заставит отступать? Никогда не зависел от чужой точки зрения и теперь не собираюсь.

Я бы сразу рванул, но вопрос в том, что будет чувствовать она в тот момент. Ее состояние как всегда дороже своих желаний.

Хочется наплевать на тормоза. Забыть, как стирал ее из памяти, как жег мосты по ее же просьбе. Алиса единственная, кто смог пробить брешь в сердце. Да и не брешью называть огромную дыру, что и поныне зияет в груди. Названия образовавшемуся отверстию нет. Наступила огненной шпилькой на сердце и пронзила его к чертовой матери. И теперь оно молотит и молотит, не успевает рану рубцевать.

— Надолго к нам? — Левицкий пожирает Алису взглядом. Еще немного и слюни пустит прямо в вырез платья.

— Время покажет, — сдержанно улыбается своре мужиков. — Прошу меня извинить.

Разворачивается и уходит на балкон. Издали наблюдаю, что он пуст. Не могу удержаться, направляюсь за ней сразу же. Алиса не успевает прикрыть двери, как я следом за ней вхожу. Плотно смыкаю створки и смотрю в глаза беглянки.

Воздух сгущается. Дышать становится труднее. Алиса бледнеет, обхватывает себя руками, будто защититься пытается.

— Глеб!

Выдыхает одними губами, на которые смотрю не отрываясь.

Вот она моя больная одержимость. Стоит предо мной. Растерянная и почти в предобморочном состоянии. Отвести взгляд нет сил. Буквально сжираю ее визуально, впитываю, под кожу загоняю.

Вся тоскливая спрятанная муть со дна души поднимается. Признавайся, Авдеев, время пришло. Плевать, что бортануть опять захочет. Главное здесь и сейчас.

Руки зудят, как коснуться хочу. Сжимаю крепче ладони в кулаки, за натертое до блеска кресало, как канатоходец за шест цепляюсь. Главное не оступиться, не упасть в пропасть.

— Не ожидала?

Голос садится, хрипнет. Сердце сейчас ребра проломит. Грохочет по всему телу, даже в глотке отдает. Горечь оседает на всех рецепторах, на вкус чувствую кислое и ржавое. Долбит в голове одно. Скучал по ней. Как же я скучал, один Бог знает.

— Нет, я думала ты за границей.

— Как видишь здесь, — встаю рядом, достаю привычную пачку сигарет. — Не возражаешь?

— Нет, — пожимает плечами. — Я не против.

— Как твои дела?

Она вздрагивает. Первый рефлекс — мгновенно прижать к себе и согреть, но вовремя останавливаюсь. Нельзя. Она не моя теперь. Пока не моя.

— Неплохо. Вот вернулась. Буду работать у папы в фирме.

— На личном? — внимательно слежу за ее реакцией.

Дергается, но молчит. Будто вопрос сильно задевает. Странная реакция и она меня радует. Ведь если бы кто-то был, то все звучало иначе. Хотя какая мне разница, есть кто-то или нет.

— У меня все более чем, Глеб Сергеевич. Интоксикацией любви не страдаю.

А вот сейчас открытый вызов. Что ж, принимаю.

— Даже так?

— Учитель хороший был.

— Правда, малыш?

Запретное слово вырывается неконтролируемо. Назад его уже не затолкать, не стереть. Оно резонирует в воздухе и оседает на ушные раковины нам обоим. И если я нахожу в себе силы быть внешне якобы безразличным, то Алису подрывает. Она вытягивается как струна и начинает дрожать. Ставит бокал на столик, пытается обойти, а я не могу ее отпустить.

Мне нужно знать.

Из моих рук не вырваться. Держу, пока бьется в кольце. Близость тела окатывает океаном проснувшихся чувств. Не хочу лишиться ощущения призрачной интимности, не могу разжать объятий.

— Глеб, дай мне уйти. Не мучай меня. Я и так едва жива.

Зарываюсь ладонью в волосы. Прическа Алисы рассыпается, локоны падают на плечи, а я не могу насмотреться. Слишком долго ее не было, слишком велика моя разбуженная тяга, все слишком.

— Давай поговорим, Алиса, — глухо шепчу, прижимая все теснее. — Давай обсудим еще раз. Давай уедем отсюда.

— Издеваешься?

— Я издеваюсь? — впервые срываюсь, рычу ей в лицо. Злость перед немощностью что-либо изменить убивает меня. Что она со мной делает? Ведьма, колдунья! Меня на колени ставит сейчас перед собой. Разве не понимает? Вынужден просить практически умолять ее. И еще сильнее злит, что я, блядь, готов встать на те самые гребаные колени. Лишь за один разговор готов! — Ты меня бросила сама. Не подпускала к себе. Знаешь о чем жалею? Знаешь? Послушай женщину и сделай наоборот. Ты! Малолетка! Не просто веревки из меня выкрутила, ты, стерва, размотала их в клочья, понимаешь? Ты осознаешь хоть немного, что значила для меня, Алиса?