Хелен Гуда – Пышечка для орка (страница 3)

«Меня принес камень», — хотелось сказать. Но это звучало еще безумнее. Я разжала ладонь и показала им тот самый камень с рунами. Их свет теперь был не слабым, а уверенным, теплым, пульсирующим в такт моему бешено стучащему сердцу.

При виде камня дети ахнули, и в их глазах мелькнуло что-то большее, чем простое любопытство. Почти… уважение? Или опаску?

— Руны-зовницы, — с серьезным видом изрек рыжий мальчишка, кивнув. — Значит, не просто так. Пойдем. Староста разберется. Он мудрый. Он все знает.

«Староста». Слово прозвучало как якорь в этом бушующем море нереальности. Хоть какая-то структура, порядок. Власть, которую можно призвать к ответу.

Мне помогли встать. Мои ноги подкашивались, но не от слабости, а от шока. Руки детей, взявшие меня под локти, были крепкими, надежными, шершавыми от мелких ссадин и работы. Они вели меня по лесной тропинке, петлявшей между исполинских корней и цветущих папоротников. Дети шныряли вокруг, как щенки, то показывая на меня пальцами и шепчась, то защищая от низко висящих веток своим телом.

Я шла, механически переставляя ноги, сжимая в потной ладони теплый камень. В голове гудел один безумный, навязчивый вопрос, заглушающий все остальные.

«Неужели… я так буквально загадала?»

Тропинка внезапно вывела нас на свет. Не на яркий солнечный, а на теплый, золотистый, что пробивался сквозь прорехи в густом пологе листвы и падал на… деревню.

Я замерла на краю поляны, и рыжий мальчишка, которого звали, как я успела выяснить, Гром, идеальное имя, важно выпрямился, указывая рукой вперед.

— Наш дом. Деревня Крепкий Корень.

Это не было похоже ни на что, виденное мной в кино или на картинках. Никаких жалких лачуг с соломенными крышами. Дома, вернее, большие, основательные срубы из темного, смолистого дерева, стояли не в строгом порядке, а как будто выросли здесь сами — кто у подножия огромного, седого валуна, кто вокруг векового пня, превращенного в цветник с яркими, невиданными цветами. Крыши были не из соломы, а из широких, плотно уложенных плиток темного сланца или из живого, стелющегося по каркасу мха. Из каменных труб вился дымок, пахнувший не просто дровами, а чем-то сладковатым, пряным.

Между домами сновали взрослые. И да, они были… орками. Высокими, широкоплечими, с могучей мускулатурой, проступающей даже сквозь простые туники и штаны из плотной ткани. Кожа — все оттенки оливкового, болотного, серо-зеленого, у некоторых покрытая сложными, будто шрамы-украшения, татуировками. Рога — у кого маленькие, аккуратные, у кого — внушительные завитки, увенчанные медными накладками. Клыки. Взгляды.

Именно взгляды обрушились на меня волной. Не враждебные. Не агрессивные. Скорее… оценивающие. Пристальные, без тени стеснения. Я ловила на себе десятки пар глаз: янтарных, темно-карих, изумрудно-зеленых. Женщины, растиравшие в каменных ступах зерно, замерли, уставившись. Мужчина, точивший огромный топор на вращающемся круге, остановил работу, и его взгляд, тяжелый и внимательный, скользнул по моей городской куртке, джинсам и, задержался, на моем лице. Дети, игравшие у ручья, перестали шуметь и уставились, открыв рты.

Но никто не подошел. Никто не окликнул. Они просто смотрели, как на редкое, не совсем понятное, но явно важное явление. А мои юные провожатые вели себя так, будто несли древнюю реликвию. Гром шагал впереди, выпятив грудь, его товарищи окружали меня плотным кольцом, отсекая любую потенциальную попытку взрослых приблизиться. Их важность была почти смешной, если бы не давила осознанием того, что я и вправду стала для них «трофеем» — живым, дышащим доказательством их лесной находки.

Нас провели через всю деревню к самому большому дому, стоявшему у подножия скалы, из которой бил родник. Дверь была низкой и широкой, украшенной резьбой с изображением сплетенных корней и гор. Гром не постучал, а издал низкое горловое урчание, и дверь отворилась.

Внутри пахло дымом, сушеными травами, старой кожей и… спокойствием. У очага, сложенного из речного камня, в глубоком кресле, больше похожем на трон, вырезанный из цельного корневища, сидел он. Староста.

Он был древним. Его кожа, темная, как потрескавшаяся кора старого дуба, была испещрена глубокими морщинами, каждая из которых казалась летописью прожитых зим. Рога, некогда, должно быть, величественные, теперь были причудливо изогнуты временем и увенчаны простыми деревянными вставками. Но глаза… Глаза, цвета темного меда, глядели на меня не с старческой мутью, а с пронзительной, всевидящей ясностью. В них читалась такая глубина, что мой комок страха на мгновение замер, уступив место странному почтению.

— Привели, — голос старосты был тихим, похожим на шорох сухих листьев, но он заполнил собой всю комнату. — Оставьте нас.

Дети, немного поумерив свою важность, неохотно покинули дом, закрыв дверь. Я осталась стоять посреди помещения, чувствуя себя голым экспонатом под этим изучающим взглядом.

— Садись, дитя иного мира, — он кивнул на грубую, но прочную табуретку напротив. — И покажи, что принесла в своей дрожащей руке.

Я машинально разжала ладонь. Камень с рунами лежал на ней, его свет теперь казался ровным, почти домашним в свете очага. Староста протянул руку — огромную, с узловатыми, но удивительно аккуратными пальцами. Я положила камень ему в ладонь. Он взвесил его, повертел, провел подушечкой большого пальца по гравировке.

— Руны-зовницы, — подтвердил он слова Грома. — Древняя магия. Она не зовет просто так. Не приводит в наш мир случайных пылинок из иных ветров. Она находит… нужное. То, что потеряло связь со своей собственной почвой и должно укорениться в новой.

— Я… я не понимаю, — голос мой снова сорвался на шепот. — Я просто загадала желание. Дурацкое, от злости и обиды. Я не хотела…

— Желание — это ключ, — перебил он мягко, но не оставляя пространства для возражений. — Камень — дверь. А место, куда привела дверь… оно всегда настоящее. Ты говорила, откуда ты?

— Из Москвы. Это город, очень далеко.

— Не в расстоянии дело, дитя, — он покачал головой, и его рога отбросили на стену причудливые тени. — Ты из мира, где корни тонки, а камни молчат. Где люди строят гнезда из камня и стекла, а не из дерева и памяти земли. Твое место там кончилось. Оно иссякло, как ручей в засуху. Иначе камень не ответил бы на твой зов. Он нашел для тебя почву. Вот эту.

От этих слов у меня перехватило дыхание. «Место кончилось». Разве не так я сама чувствовала последние месяцы? Ощущение пустоты, бега по кругу, будто я актер, застрявший в чужой пьесе.

— Я не могу здесь остаться, — попыталась я возразить, но звучало это жалко, без веры. — У меня там работа, друзья, квартира…

— Что ты оставила позади? — спросил он, глядя мне прямо в глаза. — Сердце? Или рану, которую пытаешься не замечать? Камень зовет не от хорошей жизни. Он зовет к жизни новой.

Я молчала. Что я оставила? Карьеру, которая превратилась в рутину? «Друзей», общение с которыми стало сводиться к жалобам на мужчин? Пустую квартиру, в которой эхо громче, чем смех? Марка с его малиновым соусом на лице — последний, яркий, но такой горький акт в спектакле под названием «Моя прежняя жизнь».

— Пути назад нет, — сказал староста окончательно, и в его голосе не было жестокости, а лишь констатация закона, подобного закону тяготения. — Портал, что принес тебя, закрылся. Камень теперь просто камень. Он исполнил свое назначение.

Он протянул камень обратно мне. Он был холодным и инертным.

— Ты можешь идти куда глаза глядят, — сказал старик. — Лес велик, и не все в нем дружелюбны. А можешь остаться здесь. В Крепком Корне. Пожить. Присмотреться. Попробовать понять, почему руны выбрали именно это место для тебя. Мой дом велик для одного старого пня. Комната у очага будет твоей, пока не решишь, куда направишь стопы. Или пока корни не прорастут.

Он снова откинулся в кресле, и его взгляд ушел в пламя очага, будто наш разговор был исчерпан. Решение было за мной. Идти в незнакомый, пугающий лес одной или принять странное, нелепое приглашение древнего орка.

Я посмотрела на холодный камень в руке, потом — на теплый, живой свет, лившийся из открытой двери, на кусочек деревни, где дети с клыками играли у ручья, а женщины с рогами смеялись, развешивая полотно. Это был не диснеевский мир. Он был грубым, реальным, пахнущим землей и дымом. И в этой реальности, странным образом, было больше честности, чем в блестящем фальше моего прошлого.

— Я… я останусь, — тихо сказала я. — На время. Пока не пойму.

Староста не повернул головы, лишь уголок его рта, скрытого седой бородой, дрогнул в подобии улыбки.

— Время — понятие растяжимое, дитя. Добро пожаловать в Крепкий Корень. Меня зовут Торваг. А теперь иди, умойся у родника. Дорожная пыль с иных миров — самая едкая.

И я вышла. На порог уже сновала орчиха лет пятидесяти, с добрым, умным лицом и фартуком, полным кореньев. Она кивнула мне, без лишних слов взяв за локоть.

— Я Граха, — сказала она. — Помогу обустроиться. Не бойся, у нас хоть и не твой мир, но спать мягко и есть сытно научились.

И повела меня к роднику, под пристальные, уже чуть менее настороженные, а более заинтересованные взгляды деревни. Пути назад не было. Было только «сейчас». И пахло оно не выхлопными газами и кофе из бумажного стаканчика, а влажным мхом, дымом и — да поможет мне кто-нибудь — свежеиспеченным хлебом, который несла из печи другая орчиха. Жизнь, пусть и зеленая, клыкастая и совершенно безумная, продолжалась.