Хелен Гуда – Попаданка для конунга (страница 36)

— В каком смысле? — насторожилась я.

Виктория загнула пальцы здоровой руки.

— Во-первых, он приставил к тебе двух охранников. Двух! Мало того, что я теперь твой личный телохранитель, так ещё и Ульф. Этот здоровенный детина, который по утрам проверяет, заперты ли двери в твою комнату. Я с ним разговаривала. Он сказал, что конунг лично приказал ему охранять тебя днём и ночью. Если ты выйдешь во двор, Ульф должен быть уже там. Если ты пойдёшь в кухню, Ульф должен стоять у входа. Если ты решишь прогуляться до реки, Ульф будет плестись следом, делая вид, что он просто проверяет забор.

Я открыла рот, чтобы возразить, но Вика продолжала, не давая мне вставить ни слова:

— Во-вторых, он всегда знает, где ты и что делаешь. Я сама видела, как к нему приходят служанки и докладывают: «Госпожа Гертруда позавтракала», «Госпожа Гертруда пошла в кузницу», «Госпожа Гертруда разговаривает с Хельгой». Он требует отчёта о каждом твоём шаге!

— Это потому что я свидетель! — попыталась возразить я, но она лишь отмахнулась.

— Свидетель? Он что, боится, что ты сбежишь? Или что тебя украдут? Ах да, именно этого он и боится. И не потому, что ты ценный свидетель. А потому, что ты ценная для него.

Я прикусила губу. Сердце колотилось где-то в горле.

— В-третьих, — Виктория понизила голос, став серьёзной, — он из-за тебя чуть ли не с половиной клана переругался. Ты знаешь, что он до сих пор держит Эйрика под стражей? Все ярлы требуют суда, требуют выпустить его, требуют, чтобы дело закрыли. А Харальд стоит на своём. Он говорит: «Пока я не буду уверен, что Гертруде ничего не угрожает, Эйрик будет сидеть в клетке». Ты понимаешь, что это значит?

Я молчала.

— Это значит, что он ставит твою безопасность выше доброй воли половины своего клана, — сказала Виктория твёрдо. — Это значит, что он каждый день рискует своим положением, своим авторитетом, своей властью только ради того, чтобы ты была в безопасности. А ты говоришь, что между вами ничего такого нет.

Я опустила глаза и уставилась на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы дрожали.

— Я не знаю, — прошептала я. — Я просто… я не знаю, что мне думать.

Виктория вздохнула и подалась ко мне ближе, коснувшись моего плеча.

— Гертруда, — сказала она мягко, — ты не слепая. Ты просто боишься поверить. Я понимаю. Это страшно — признать, что кто-то может относиться к тебе так серьёзно. Особенно здесь, где женщин часто не воспринимают всерьез. Но Харальд не такой. Я видела, как он смотрит на тебя. Он смотрит так, будто ты единственное сокровище во всех его землях.

Я подняла на неё глаза.

— А вдруг он просто защищает меня из необходимости? — спросила я, и в моём голосе звучала жалкая надежда.

Виктория усмехнулась и покачала головой.

— Милая моя. Я после попаданства вращалась в кругу мужчин. Я знаю, как выглядит обязанность и как выглядит влюблённый мужчина. То, что делает Харальд, — это не обязанность сохранения жизни свидетеля. Это любовь.

Она помолчала, а потом добавила тихо:

— Ты просто боишься себе в этом признаться. Но поверь мне, если ты сделаешь шаг навстречу, то не пожалеешь

Я закрыла глаза, чувствуя, как где-то глубоко внутри ломается последняя стена, которую я так старательно возводила вокруг своего сердца.

Глава 16

Некоторое время спустя

Харальд.

Я стою у окна в своем доме, опершись ладонями о подоконник, и смотрю во двор. Утро выдается ясным, холодным — таким, какое бывает только вначале весны на севере, когда воздух еще хранит дыхание зимы, а солнце уже пытается согреть землю. Я должен быть в зале для совета, ярлы ждут меня, чтобы обсудить подати и подготовку к летнему походу, но я не могу оторвать взгляда от того, что происходит внизу.

Гертруда стоит у колодца. На ней тот самый синий плащ, который я когда-то дал ей — теплый, с меховой оторочкой. Она говорит с Ульфом.

Это длится всего несколько мгновений. Ульф, мой лучший охранник, рослый, молчаливый, с лицом, которое редко выражает хоть какие-то эмоции, стоит напротив нее и слушает. Она улыбается, искренней, теплой улыбкой. И потом она касается его плеча.

Короткое движение. Жест благодарности.

Ульф, кажется, принес ей плащ — она вышла без него, а ветер усиливается. Она поднимает на него глаза, что-то говорит, улыбается и легко касается его предплечья своей ладонью.

Я стискиваю челюсть так, что зубы скрипят.

В груди вспыхивает что-то горячее. Я узнаю это чувство. Ревность. Она приходит нежданно, грубо, как удар в солнечное сплетение. Я не имею на нее права. Я не имею права ревновать эту женщину. Она не моя жена, не моя невеста, она не давала мне обещаний. Она свидетельница, которую я обязан защищать. И ничего больше.

Но это «ничего больше» жжет меня изнутри уже который день. Который месяц.

— Конунг? — раздается голос из-за спины. — Ярлы ждут.

Я оборачиваюсь. На пороге стоит Эрик Рыжий, мой старый друг и советник. Эрик смотрит на меня с легким недоумением, я никогда не опаздываю на совет.

— Я иду, — отвечаю я, но голос звучит глухо, и я сам это чувствую.

Я снова поворачиваюсь к окну. Гертруда уже ушла. Ульф стоит еще мгновение, глядя ей вслед, а потом направляется к воротам проверять караулы. Обычная работа. Ничего особенного.

Кроме того, что я вдруг понимаю: Ульфу двадцать пять. Он молодой, сильный, красивый той суровой, сдержанной красотой, которую ценят северные женщины. У него нет шрамов на теле, как у меня. Он не обременен властью, которая давит на плечи так, что иногда хочется сбросить ее, как тяжелый плащ.

Я провожу ладонью по лицу, чувствуя под пальцами грубую кожу, шрам от меча, который я получил в битве при Фьерхеле пять лет назад. Тогда я был глуп. Теперь я мудр, но мудрость не спасает от глупого, липкого чувства в груди.

«Она заслуживает молодого мужа, — думаю я. — Такого, кто проживет с ней долгую жизнь. Кто подарит ей детей и не умрет через десять лет от старости или от меча. А я… что я могу ей дать? Власть? Уважение? Но захочет ли она этого?»

Я вспоминаю, как она смотрела на меня во время ужина — большими ясными глазами, в которых плескалась тревога. Она боится. Она боится моего мира, моих людей, моих законов. И если она решит довериться Ульфу, который молод, прост и не внушает страха, я не имею права ее осуждать. Если она так сделает, я отдам ему земли Эйрика. Судьба этого ярла решена. Доказательств его вины за это время собрано немало.

Но от этой мысли в груди разливается такая боль, что я едва не задыхаюсь.

— Конунг? — снова зовет Эрик. Теперь в его голосе слышится обеспокоенность. — Ты болен?

— Нет, — отрезаю я и резко разворачиваюсь. — Я иду. Нечего заставлять ярлов ждать.

Я прохожу мимо Эрика, не глядя на него, и направляюсь в зал. Но мысли мои остаются там, во дворе, где Гертруда улыбалась другому мужчине и ее рука касалась чужого плеча.

Совет тянется бесконечно. Ярлы спорят о поставках зерна, о строительстве нового драккара, о том, стоит ли начинать поход в этом году или отложить до следующего. Я сижу в своем кресле, киваю в нужных местах, отвечаю односложно, но мысли мои далеко.

Я смотрю на Ульфа, который стоит у дверей зала, прислонившись к стене. Охранник невозмутим, как скала. Ни один мускул на его лице не дрогнул за все время совета. Он выполняет свою работу — охраняет конунга. И делает это хорошо.

Слишком хорошо.

Я ловлю себя на том, что ищу в Ульфе недостатки. Шрам на левой брови. Незначительный. Легкая хромота, но он скрывает ее так искусно, что заметить можно, только если специально приглядываться. Грубый говор, простые манеры.

«Но она же дочь ярла, — напоминаю я себе. — Однако ценит искренность. А Ульф искренен, как пес. И так же предан. Почему бы ей не выбрать его?»

К вечеру я принимаю решение.

Я не буду мешать. Если Гертруда решит быть с Ульфом, я отпущу ее. С болью, с кровью в сердце, но отпущу. Я не стану тем, кто запирает женщину в клетке из золота и долга. Я дам ей свободу выбирать.

Даже если этот выбор разорвет меня на части.

— Ты сегодня сам не свой, — говорит Эрик, когда совет заканчивается и ярлы расходятся. Он подходит ко мне и встает рядом. — Что случилось?

Я долго молчу. Потом тихо произношу:

— Я отстраняю Ульфа от охраны Гертруды.

Эрик удивленно поднимает бровь.

— Почему? Он прекрасно справляется.

— Я знаю, — я сжимаю кулаки. — Потому что он слишком хорошо справляется. Я не хочу… я не хочу, чтобы она думала, будто я ставлю ее в неловкое положение. Если она хочет быть с ним — пусть. Я не буду стоять у нее на пути.

Эрик изумленно смотрит на меня, а потом тихо смеется.

— Харальд, ты величайший воин, которого я знаю. Ты выиграл десятки битв. Ты привел наш клан к процветанию. Но когда дело касается женщин… ты глупее самого зеленого юнца.

— Что ты хочешь этим сказать? — хмурюсь я.

— То, что она смотрит не на Ульфа. Она смотрит на тебя. И если ты сейчас отстранишь его, она подумает, что ты ее отвергаешь. Ты же собираешься отступить, да? Дать ей «свободу»? Она подумает, что она тебе не нужна.

Я замираю.

— Я не хочу ее неволить, — говорю я глухо.