Хелен Гард – Элиза. Осколок тьмы (страница 6)
Мир, где души дрожат от рождения до смерти.
Земля.
Он ринулся. и всё начало сопротивляться.
Ворота дрожали. Переходы рушились. Время крошилось, а он шёл… шёл… шёл…
Он прошёл через Мир Бесплотных, где тела оставались позади.
Он спустился в Молчаливую Низину, где звук – смертелен.
Он пережил столетия, растянутые в секундах, и секунды, сжатые в тысячелетия, лишь бы найти ту трещину в ткани, где он мог бы войти.
И наконец – он стоял на пороге.
Мир, где всё чужое.
Мир, где он должен будет стать ничем.
Мир, где она – живая, земная, и… не знает о нём.
Он вдохнул.
Распад.
Он не вошёл в мир – он вплавился в него, как металл в плоть.
Первое – тело.
Оно было… глухим, тупым, слишком плотным.
Как будто втиснуться в коробку, в которую не входишь.
Он ощущал кости. Он ощущал вес – как проклятие.
На каждом вдохе лёгкие царапали изнутри. Кровь – это не поток, а гудение, неприятное, липкое, слишком тёплое.
Он пытался помнить себя – и тут же терял очертания.
Имя, суть, энергия – всё искажалось.
Земля давила. Как будто говорила:
Он закашлялся.
Настоящий кашель. Физический. Тупой, мерзкий, мокрый. Он ненавидел это.
Он слышал звуки. Но не те, к которым привык. Гул. Машины. Крики. Рекламы.
Они били по голове. Это был мир, где всё слишком громко и ничего не слышно.
Встал. Нет, поднялся – с трудом.
Тело дрожало, как впервые сотканное. Кожа мерзла, и в первый раз за столетия он почувствовал холод.
Оглянулся: улица, пыль, асфальт, воздух – загазованный, влажный, липкий.
Он был в городе.
Обычном.
Серые дома. Люди проходят мимо. Светофор мигает. Птицы на проводах.
И никто не видит, что только что в их мир вошло нечто, что жгло целые измерения.
Земля требовала дыхания.
И он подчинился.
Вкус воздуха – как ржавчина, сигареты и что-то… сладкое, чужое.
Он стоял. Среди них. Незаметный. Тяжёлый. Сломанный. Но – внутри.
Стоял на этой земле, где всё должно было быть – и не чувствовал ничего. Не осталось даже отголоска.
Он искал её через все миры, терял имена, предавал себя, и когда оказался рядом – всё исчезло.
Внутри – пусто. Настолько, что он на мгновение подумал:
а если она умерла?
а если её не было?
а если это всё было ошибкой?
Или хуже – а если она теперь… не его?
Впервые за сотни лет он ощутил настоящую потерю. Не в прошлом. Не в памяти. А сейчас. Как будто этот мир сам его отрезал от неё.
И вот он – в теле, которое болит, в мире, который кричит, среди людей, которые не видят.
Опустил голову и понял: поиск начинается заново, но теперь – в полной темноте.
Не по следу – его не было.
Не по зову – он исчез.
А по… пустоте.
Он не знал, кто она.
Он даже не знал – она ли.
Он не знал – это человек? существо? камень, цветок, ветер, ребёнок?
Он не знал даже, жива ли она сейчас.
Но он знал: что-то было, и это что-то здесь.
Он искал в лицах.
Он смотрел на прохожих – долго, слишком долго, пока они не отворачивались в тревоге.
Он искал в глазах женщин. В жестах мужчин. В криках младенцев. В улыбках бездомных.
Он заходил в дома, где никто не ждал. Он ночевал в местах, где даже крысы не жили. Он ходил по улицам, как призрак, и смотрел – внутрь.
Он искал в каждом оттенке взгляда: не дрогнет ли что-то?
Не вспомнит ли тело, что когда-то знало её?
Не отзовётся ли где-то то, что раньше звалось душой?
Он прошёл через пустыни. Там, где ветер был злым и солнце выжигало кожу, он всё равно шёл – потому что где-то вдалеке, была женщина, или ребёнок, или тень – кто-то, кого он должен был проверить.
Он пробирался сквозь льды, где мороз царапал грудь изнутри, а дыхание превращалось в шипение.
Он шёл – потому что слух дошёл, что там кто-то видел свет во тьме.