Хэдди Гудрич – Американка (страница 8)

Пока мы накрывали на стол, Умберто время от времени посмеивался, отчего казался моложе. Но я не думаю, что его обрадовала победа в споре. Кажется, истинное удовольствие ему доставили взрыв материнского гнева и ее волнение. Словно он настолько привык к ее крепким словечкам и бурным эмоциям, что, проведя одну ночь вне дома, он по ним соскучился. А теперь он вернулся, чтобы восполнить пустоту. Может, это похоже на зависимость от наркотиков?

Мы сели за стол. Вынимая кости из рыбы, Анита сказала:

– Знаешь, Умбе, если бы погода не испортилась, я бы пошла на море и вообще бы не обедала.

– Ты ничему не учишься, – ответил ее сын на этот раз серьезно, даже голос его звучал ниже. – Вечно этот твой оптимизм. Когда же ты наконец поймешь, что надо дождаться полудня, чтобы понять, можно идти на море или нет? Сколько раз ты проводила лето в этой дыре, а до сих пор не поняла элементарных вещей. Погода определяется только после двенадцати, заруби себе на носу. Идти на пляж раньше – это риск. Но тебе нравятся азартные игры, да, мам?

– Фри, теперь ты понимаешь, почему друзья называют его президентом? – спросила меня Анита, не удостоив сына взглядом. – Весь в отца!

«Президент» подмигнул мне. Они с матерью обсудили работу, рыбные рецепты, мотор машины. Я слушала вполуха, но понимала, что сын и мать в курсе дел друг друга и у них один круг общения. Они были больше похожи на лучших друзей, чем на маму и сына. Я начала подозревать, что недавняя их перепалка была не ссорой, а сценой, разыгранной специально для меня непонятно с какой целью.

Затем Умберто начал расспрашивать меня о семье, доме, школе, отдельных английских словах. Ему по-настоящему было любопытно, и он уже многое знал. Например, был в курсе, как устроена старшая школа в США, какие штаты граничат с Иллинойсом. Он мог даже произнести это слово. Анита попробовала, но у нее получилось только «Илльно». Когда Умберто попытался разобрать ее фонетическую ошибку, она закатила глаза и отломила кусок хлеба, забыв, что не собиралась его есть.

Зазвонил телефон.

– Кто это звонит в такое время? Умбе, пожалуйста, подойди ты. Неохота вставать.

– Да ладно, сама знаешь, что тебе не помешает немного физической активности.

Анита вскочила, бросив хлеб на стол.

– Ну почему у меня родились двое сыновей? Вообще-то я всегда хотела девочку!

Она раздраженно вытерла руки о передник и пошла к телефону.

Мы с Умберто только начали разбирать, как правильно произносится «Мичиган», как из коридора донесся вопль. Я еще не слышала, чтобы Анита так кричала: она прямо выла, словно умирающий волк. Вопль не стихал, а тянулся и тянулся… Трудно было поверить, что его издавало живое существо. Казалось, будто стонала земля и началось землетрясение.

Глава 3

Сначала Умберто растерянно на меня посмотрел, будто хотел найти в моих глазах разумное объяснение этому звуку. Потом, не говоря ни слова, он вскочил и исчез в коридоре.

Я сидела, не шевелясь, рыба на тарелке смотрела на меня пустым взглядом. Ее пожелтевшие глаза были окружены подгоревшей кожей и залеплены петрушкой, а от туловища почти ничего не осталось. Я не знала, что делать. Как Салли замерла на подушке в углу, так я сидела за столом, почти не дыша. Я прислушивалась к бормотанию Умберто и крикам Аниты, которые постепенно превратились в монолог, прерывающийся судорожными рыданиями и всхлипами. У меня было отчетливое ощущение, что я подслушиваю очень личный разговор в чужом доме. Мне хотелось сбежать, словно я бродяга, который зашел лишь набить за обедом живот. Здесь только Умберто – настоящий сын Аниты, а я – чужой человек.

Или уж нет? Я встала и пошла в коридор.

Телефонная трубка болталась на закрученном шнуре. Анита сидела на полу, поджав под себя ноги, как будто собиралась мыть руками плитку или подобрать кусочки ее разноцветного мрамора, как конфеты. Ее юбка сбилась набок и напоминала половую тряпку. Один шлепанец слетел. Тело Аниты обмякло, как будто ей отказали ноги, а может, и руки. Тело словно стекло вниз, и она была похожа на тряпичную куклу.

При взгляде на нее мне стало нехорошо, словно весь мой мир, который появился только вчера, рухнул. Что с ней случилось? У нее инфаркт, инсульт? Она умирает? Но Умберто не казался встревоженным. Он поддерживал мать под руку, заботливо помог ей встать, и, говоря что-то спокойным и терпеливым тоном, словно семейный доктор, повел ее на кухню. Анита, повторяя «нет, нет, нет», следовала за ним.

Она села рядом со мной, съежившись на стуле и раскачиваясь вперед-назад, словно у нее невыносимо болел живот. Увидев ее так близко, я была поражена физическому выражению ее боли и отсутствию смущения. Анита больше не плакала, но веки ее припухли, рот был искривлен, а на щеках виднелись синие полоски от потекшего карандаша для глаз. Я избегала ее взгляда, но она и не смотрела ни на кого: ни на меня, ни на сына, ни на собаку, которая подошла к хозяйке с беспокойным видом. Анита смотрела вверх и повторяла нараспев: «Почему, почему, почему?»

Я не знала, что случилось, но чувствовала, что ответа на ее вопрос не существовало. Это был настолько огромный, всеобъемлющий вопрос, что он пугал, как океан. Но одновременно это был и единственный вопрос, который вообще стоило задать миру.

– Потому что ты доверяешь людям и веришь в их доброту. – Умберто, наливая Аните стакан воды, чувствовал, что был обязан ответить на бесконечный ее вопрос. – Держи.

Он поставил стакан перед матерью, и Анита наконец отвела взгляд от потолка. Стакан вернул ее к суровой реальности, в которой на столе стояли тарелки с остатками рыбы и лежали недоеденные куски хлеба. Анита какое-то время рассматривала стакан – может, была поглощена игрой света на стекле, маленькими пузырьками воды. Потом она тихо произнесла:

– Вы тоже.

– Что мы тоже?

– Вы с Рикки. Вы тоже доверяли Даниеле.

– Да, постепенно мы его приняли. А зря. Пей.

Анита не отреагировала. Может, у нее не было сил поднести стакан к губам. А может, она не понимала, что ей говорили. Так бывает, когда у тебя температура и чужие слова кажутся бессмыслицей, никак не связанной с реальностью.

– Один глоток, – Умберто возвышался над Анитой, закрывая ее своими широкими костлявыми плечами, накрывая ее своей большой тенью.

– Не хочу.

– Надо. Ты уже потратила слишком много слез на этого мужчину. Ты должна пить, должна есть, должна продолжать жить. Как раньше и лучше, чем раньше. Иначе он выиграл.

При этих словах Анита начала чесать запястье с браслетами, словно у нее появилась сыпь. Она злилась, это оказалось слишком тяжелым движением для ее ослабевшего тела.

– Умбе, помоги мне снять этот золотой браслет. Вот этот.

Умберто наклонился и расстегнул браслет так нежно, словно отец, который снимает с ребенка пластырь.

– Так лучше?

– Да. Теперь выброси его.

– Что?

– В мусорку.

Умберто замер на месте с золотой нитью браслета в руках. Он издал нервный смешок и поправил очки. Он, очевидно, был в замешательстве и настолько сбит с толку, что начал говорить на диалекте. Умберто заявил, что украшения не выбрасывают, а продают; упомянул о высокой пробе золота и стоимости браслета, а потом произнес сумму, на которую можно набить холодильник на неделю вперед.

– Мне плевать на деньги, – ответила Анита.

– А зря.

– Выброси его, ради бога. У меня нет сил.

Умберто вздохнул.

– Хорошо, я его выкину. Но только если ты выпьешь этот стакан воды. – Он бросил на меня быстрый взгляд, словно говоря, что мама не в себе и нам надо сделать вид, что мы с ней согласны.

В этот момент я вдруг вспомнила о себе. Я так старалась следить за извилистой нитью их диалога, что забыла о своем присутствии на кухне. Забыла, что я тоже, хоть и совсем немного, участвовала в происходящем. Наверное, ей звонил Даниеле. Но я не могла представить, какие ужасные слова могли заставить Аниту издать этот животный вопль, сложиться пополам на полу, вызвать чесотку на запястье и навязчивое желание выкинуть золото в мусор. Я не понимала, почему Умберто так настаивал на этом стакане воды. Неужели правда можно потратить всю жидкость в организме на слезы? Неужели любовь может высушить тебя изнутри?

Умберто аккуратно положил украшение на горку очисток от фенхеля и рыбьей требухи, потом с вызовом скрестил руки. Анита взяла стакан и сделала крошечный глоток, едва смочив губы. Но это ей помогло. Она посмотрела на нас уже осмысленно и произнесла тихо, но уверенно:

– Даже не думайте достать потом браслет из мусора, ясно? Оставьте его там, он ничего не стоит. Мужчина, который мне его подарил, – пустое место. Мне не нужен человек, который боится сказать мне правду в лицо.

– Молодец, – сказал Умберто удовлетворенно, поглядывая на пакет с мусором. – Даниеле оказался человеком, которому нельзя доверять. Мы не можем даже верить тому, что он тебе сказал. Что это за волшебное исцеление? Он нас держит за дураков?

Анита снова принялась изучать идеально чистую воду в бокале. Она сделала еще один глоток и прикрыла глаза рукой.

– Девять лет я любила тело и душу человека, а теперь я даже не знаю, кто он.

– Да… что поделать. Если жители Граньяно могли так ошибиться с немцами, то и ты тоже можешь, – заметил Умберто.

Я посмотрела на него в замешательстве, и он объяснил. Во время войны немецкие солдаты вошли в Граньяно и шли по виа Рома. Жители города подумали, что это американцы пришли их освободить. Люди вывесили свои самые красивые скатерти, как делали на праздниках, открыли все фабрики, чтобы одарить пастой «спасителей», как героев. Спагетти, вермичелли, паккери, страччетти, фузили с дыркой, моццони ди кандела – свежая паста на любой вкус.