Хэдди Гудрич – Американка (страница 10)

– Я раньше и Сальваторе считала красивым… До того, как поняла, что тело у него в одном месте, а душа в другом.

– Он все еще ходит в дом на Фаито?

– При любом удобном случае. С возрастом все стало только хуже. Он все больше молчит и проводит все время в горах, – Луиза задумчиво погладила пальцем желтоватый фильтр сигареты. – Красивый Даниеле или некрасивый, не важно. В этой истории что-то нечисто.

– Умберто тоже так думает.

– Может, это ложная беременность?

– А вдруг это чудо, божественное вмешательство? – заметила Анита, ей снова пришлось затянуться. – Чудеса случаются время от времени.

Луиза сощурила кошачьи глаза.

– А мне кажется, это божественное вмешательство его матери. Эта старуха только и мечтала от тебя избавиться.

– Да она слишком старая и дряхлая, чтобы мстить.

– Но не настолько старая и дряхлая, чтобы свести сына с женщиной, которая ей кажется более… приличной.

– Да… вот уж приличнее некуда – невеста с животом под платьем!

Секунду мне казалось, что Анита сейчас расплачется, но вместо этого она начала смеяться. Луиза к ней присоединилась, и вместе они расхохотались – до красноты и пота.

– А ты что думаешь, Фрида? – спросила меня Луиза. – Это мать Даниеле вмешалась?

– Да, наверное, – ответила я. Мысль о том, что Даниеле подарил любовнице ребенка по собственной воле, казалась мне оскорбительной.

– Предположим, эта девушка и правда беременна. – Луиза обратилась к подруге. – Готова поспорить, что не от Даниеле.

– Да нет, почему? – Анита прищелкнула языком. – Если это так, она бы вышла замуж за отца ребенка. Зачем красть чужого мужчину?

– Может, она уже была беременна, когда познакомилась с Даниеле, но ее возлюбленный сбежал от ответственности. – В миндалевидных глазах Луизы загорелась темная искра. – Или вообще не было никакого возлюбленного, только приключение на одну ночь, которое плохо закончилось.

– И девушка быстренько, пока не вырос живот, нашла себе другого?

– Первого дурака, который попался, – пробормотала Луиза, гася сигарету в пепельнице. – Смотри, может, она и была настоящей девственницей до встречи с Даниеле… Но в какой-то момент изменила ему и забеременела.

– Кто знает…

Я слушала подруг, затаив дыхание. Первоначальный страх прошел, осталось только восхищение ими. Опираясь на немногочисленные факты и телефонный разговор в несколько минут, подруги умудрились выстроить такую сложную, полную интриг историю. Это был просто готовый роман. Особенно меня потрясла огромная творческая фантазия, которая скрывалась за неуверенной улыбкой Луизы. Сколько сюжетных поворотов могли описать эти робкие губы! Постепенно Луиза входила в раж, ускоряла ритм, словно все быстрее и быстрее взбивала пену в молочнике. Несчастливый поворот в личной жизни подруги будто подстегнул ее воображение и разбудил желание новизны.

– Значит, Даниеле тебе наставил рога, – заключила она, – но и сам оказался рогатым.

Анита погасила сигарету рядом с сигаретой Луизы.

– Видишь? Как ни крути, а он мне изменял, и кто знает, как долго. Он мне признался только тогда, когда правда уже вот-вот бы раскрылась. Он больше не смог бы мне врать. Если у него были сомнения, он мог со мной поговорить. Мы бы обсудили все как взрослые люди, нашли бы решение вместе. Мужчина и женщина дополняют друг друга. Но Даниеле не способен ничего дополнить во мне. Он двуличный трус.

– Трус, – эхом отозвалась ее подруга. – И не уважает тебя.

Анита закрыла лицо руками.

– Как я могла быть настолько слепой? Я выкинула на ветер последнее десятилетие. Выкинула лучшие годы моей молодости, возможность иметь детей, впустую растратила свою любовь…

У Луизы закончились идеи, она передала Аните следующий платочек и через какое-то время спросила:

– У тебя есть виски?

Анита ответила, что бутылка стоит в шкафчике в гостиной. И тут я поняла, что Анита уже долгое время сидит. Последний раз я слышала стук ее шлепанец, когда она открывала дверь Луизе. Она не вставала даже в туалет. Может, Умберто был прав, заставляя ее выпить воды. Я начала беспокоиться. Аните свойственно быть в постоянном движении, а затянувшаяся неподвижность ее старила, превращала в кого-то другого.

Луиза повернула ключ в замке, включила свет, поискала в гостиной и вернулась к нам с бутылкой «Глен Грант». Анита отвинтила крышку, дала мне понюхать желтоватую жидкость и рассмеялась, глядя на мою гримасу. Словно я – одна из них, а не подросток, который только вчера приехал. Да, они напоили меня кофе без молока, вовлекли в откровенные разговоры про «Секс, ложь и видео» [11], но виски я точно пить не хотела. Если кофе всех взбодрил, то виски вытащил на свет более темные чувства, которых я никогда не испытывала, но которые прорывались во все более откровенном разговоре подруг. Подруги пили, курили, все чаще говорили на диалекте, и слезы текли у них все чаще. Они болтали и на другие темы. Вспомнили о работе: одна женщина несправедливо потеряла место, была уволена из кожевенной мастерской. О горьких апельсинах, которые муж Луизы пытался вырастить на каменистой земле, доставшейся ему в наследство от отца. Он хотел делать из апельсинов ликер. О том, как Сальваторе возвращался домой и гладил лицо Луизы грязной рукой с землей под ногтями. О его тяжелом дыхании с парами красного вина. О том, как Луиза отталкивала мужа со словами, что в соседней комнате их дочь делает уроки. Мне снова казалось, что я подслушиваю, и я задумалась, не запереться ли в своей комнате с книжкой. Я потеряла ощущение времени, но, судя по меркнувшему на улице свету, было уже поздно.

Зазвонил телефон. Луиза пошла в коридор взять трубку и сказала Аните:

– Это Даниеле.

Анита поднялась и уверенным шагом отправилась к столику с телефоном. Мы слышали, как она недрогнувшим голосом произнесла, что его любовь – это ложь, что он ее не любит, вообще не способен на любовь, а способен только на обман и вранье. Слышали слова о том, что Анита уже не верит ни единому его слову.

– Никогда больше мне не звони и не смей приходить. Это дом принадлежит мне и моим детям.

Анита вернулась на кухню и посмотрела на меня с яростью львицы.

– Как там называется штат, откуда ты? Твой штат?

– Иллинойс.

– Иллиной. Так?

– Да.

– А как сказать: «Пошел ты»?

У меня вырывается смешок:

– Fuck you.

– Факкью. Хорошо. Если он мне перезвонит, я его пошлю по-американски, в этот твой Иллиной.

Анита не хотела отключать телефон – вдруг позвонили бы Рикки или Умберто. Когда вернулся ее младший сын, чтобы переодеться и пойти есть пиццу с друзьями, Анита сделала вид, что ничего не случилось. Она ничего ему не рассказала, только попросила погулять с Салли. После ухода Рикки мы снова остались втроем, приготовили ужин, но Анита не притронулась к еде. Мне тоже кусок в горло не лез: я была измучена эмоциями этого дня. Анита, похоже, заметила мою усталость, потому что вскоре сказала:

– Если хочешь, иди в душ и надень пижаму. Фен – в ящике справа от раковины, – объяснила она, наливая еще виски себе и Луизе. – Вытирайся как следует.

Горячий душ – это забытая роскошь! Когда я вернулась в кухонное тепло, благоухая жасмином, я хотела только одного – лечь спать. Анита пожелала мне спокойной ночи и поцеловала. Луиза сделала то же самое, когда встала вытрясти пепельницу. Краем глаза я заметила в мусоре блестящую нить браслета. Может, я должна достать его, как хотел Умберто? Но я не осмелилась перечеркнуть этот мощный символический жест Аниты.

– Хороших снов, Фри, – пожелала Анита, когда я уже уходила с кухни. Как мне нравилось, когда она меня так называла! Похоже на английское слово «free» – свободная. Это прозвище словно освобождало меня от тяжести значений моего полного имени.

Моя мама захотела назвать меня в честь мексиканской художницы, чтобы я выросла сильной женщиной. Как будто внутренняя сила давалась человеку сразу при рождении и волшебным образом передалась бы мне с помощью ритуала наречения в честь Фриды Кало, которая умерла бездетной в пятидесятые. Мать не считала себя сильной и думала, что не сможет передать мне по наследству душевные силы для преодоления проблем, которые жизнь для меня приготовила. У мамы загорались глаза каждый раз, когда она об этом рассказывала. Но она никогда не уточняла, что же это за испытания, которые жизнь для нас приготовила.

Когда мне было тринадцать, я нашла дома на полке биографию Фриды Кало. Я прочла о полиомиелите, из-за которого ее правая нога была короче левой. Об автокатастрофе, в которой столкнулись автобус и трамвай, а Фриде повредило матку и сдавило позвоночник. О многочисленных операциях и долгих периодах восстановления, когда ей приходилось терпеть хронические боли. О боли не только ее тела, но и души, которую та испытывала из-за абортов и измен любимого мужа и художника Диего Риверы. Через год я проехала час на поезде, чтобы посмотреть выставку автопортретов Фриды в музее Чикаго. Картины, которые она нарисовала, когда лежала в постели, были очень маленькими, не больше человеческого лица. Из-за этого казалось, что смотришь не на холсты, а на себя в зеркало. Я долго рассматривала эти картины, в которых художница спокойно сосуществовала со своей болью. Цветы в волосах, красивое бесстрастное лицо, окруженное мартышками и попугаями, – их я потом перерисовывала с купленных в музее открытках. Я изучала портреты Кало, стараясь найти, что нас могло объединять. Но, к сожалению, кроме непокорных бровей и свободного владения испанским, у меня не оказалось ничего общего со знаменитой художницей – красивой женщиной с гордым взглядом.