К а с т р а т уходит.
Да, господин Катт, я пла́чу. Патетические чувства, выраженные этим кастратом, не оставили мое сердце равнодушным, тем более что мое положение так похоже на положение короля Набополассара. «Лучше быть рабом последним, чем жестоким королем…». Как это верно! Как благородно! Меня глубоко волнуют столь чувствительные мысли. Но разве такие движения души свойственны деспоту? Рассматривайте мой вопрос не как выражение праздного любопытства. Скажите, деспот ли я? Каково ваше искреннее мнение? (Утирает слезы.) Приходилось ли вам слышать, что некоторые из князей империи придерживаются мнения, будто я душитель свободы, которого следует опасаться? Полагаете ли вы возможным, чтобы мои собственные солдаты не считали меня отцом родным? Так искажаются и опошляются побуждения великих мира сего. Я хотел бы доказать этому ничтожному, завистливому жалкому свету, сколь мало я заслуживаю имя деспота. Чтобы привести такого рода доказательство, я буду действовать следующим образом: прикажу разрешить какой-нибудь спор между мною и кем-нибудь из моих подданных в пользу этого подданного. Например, проиграю процесс, разумеется, при условии, что буду не прав. Это будет процесс, так сказать, простонародного характера, я прикажу напечатать об этом в бюллетене или — еще лучше — распространить листовки. Но я не знаю ни одной такой тяжбы. Я выигрываю процессы, поскольку у меня есть на это более веские основания, чем у моих противников. В конце концов равенство всех перед законом для меня дороже всего. Я автор «Кодекса Фридерикануса» и основатель судебной палаты. Это известно как всей Германии, так и моим подданным. Мой милый, поскольку я не веду несправедливых тяжб, они думают, что я не могу проиграть несправедливой тяжбы. Мне пришлось бы стать деспотом, чтобы доказать, что я таковым не являюсь. Жизнь создает иногда своеобразные ситуации. (Листает бумаги.) Ничего подходящего. Какие-то недоразумения с нашими фискалами. Несколько земельных дел, без резонанса. Ни единой жалобы на меня. Вот какой я деспот.
Мельница хлопает.
Ох, каналья, как это меня терзает. Каждый раз, когда меняется ветер, начинается треск. Кажется, это мельник. Попляшет он у меня в тюрьме Шпандау. (Захлопывает папку.) Вы сами видите, я никому не причинил обид.
Мельница хлопает.
Готов ли доклад советника Торнова?
С е к р е т а р ь приносит доклад, уходит.
Ну-ка, посмотрим. (Читает.) «Указанный мельник произносил злонамеренные речи, облекая свои собственнические интересы в форму так называемого гражданского достоинства». Что такое? (Читает.) «Таким образом он не желает исполнить волю вашего величества и собирается посетить упомянутое величество сегодня вечером…» Посетить? Да он что, спятил? (Читает.) «…чтобы верноподданнейше изложить вашему величеству эту возмутительную точку зрения. (Еле переводя дух.) С покорнейшей просьбой о дальнейших приказах — Торнов». Приказы? Он их получит. Он этого наглеца… Он его будет беречь как зеницу ока. Каждый может прийти к своему королю. Если он прав, право его охраняет. Есть нечто трогательное в этом непоколебимом доверии простого народа к своему монарху. Поверьте мне, только посредники, эти слепые инструменты, вроде Торнова, представляют все в ложном свете. Но что поделаешь? Я и так управляю страной изо всех сил. Я приму этого честного мятежника и выслушаю его резоны. Позаботьтесь, чтобы его впустили. Я ожидаю мельника из Сан-Суси.
Катт кланяется, собираясь уйти.
А теперь сообщите мне о новейшей литературе в нашем отечестве. Я тут получил какую-то абракадабру — загляните-ка в нее, Катт. Журнал «Немецкий Меркурий». (Отдает его Катту.) Вам известно, что я думаю об этой литературе, и я полагаю, нет ничего непатриотического в том, что я называю ее дурацкой, коли она дурацкая. Вы только прочтите заголовок! (Берет журнал у Катта.) Послушайте, что пишет этот поэт Виланд. (Читает.) «Можно ли быть лицемером, и самому не знать об этом?» (Катту.) Вот вам мои сумасшедшие немцы.
Сан-Суси. Зала. Г е н р и х в кресле с высокой спинкой. Вечер.
Г е н р и х (ждет. Смотрит на часы. Прячет их. Торопливо вынимает снова). Не думаю, что война начнется. Просвещение умов и совершенствование стиля жизни в Европе являются надежной защитой против подобного способа обогащения, характерного для невежественных рыцарей-разбойников. Разумеется, и у королей возникает потребность увеличивать свои владения, а тем самым и доходы. Но это не значит, что необходимо жечь и убивать. Один увеличивает свои владения так, другой — этак, монархии становятся все более обширными и могущественными, все происходит в определенном порядке, в конце концов вечный мир — это реальность будущего, а война — не более чем страшная история варварских доисторических времен.
Звеня шпорами и обмениваясь приветствиями, входит г р у п п а г е н е р а л о в. Они проходят налево.
Скорее бы кончились эти маневры. (Вынимает часы.)
Входит Ф р и д р и х в прекрасном настроении. С ним К а т т.
Ф р и д р и х. Еще немного, и Цитен сел бы нам на шею. Помните, что я ему написал, Катт? Его заслуги столь велики, он так часто рисковал жизнью ради отечества, что я не хочу, не считаю возможным подвергать его новым опасностям. А он мне ответил, что он не из тех, кто уходит в отставку, что его долг — отправиться на войну со всеми.
Г е н р и х (который во время всего разговора укоризненно поглядывал на часы). Все-таки на войну.
Ф р и д р и х. А я ему на это возразил, что в его преклонном возрасте — в девяносто семь! — после стольких лишений вряд ли он будет в состоянии подвергать себя превратностям войны. Что скажете, Катт? Нет, это просто великолепно: я от него отделался. Откровенно говоря, я Цитена не выношу. Он всегда говорит одно и то же. Сначала вспоминает битву при Торгау, которую он мне проиграл, потом описывает захват Липицких высот и наконец начинает ржать, как лошадь.
Г е н р и х. Превратности какой войны, сир? (Показывает на часы.) Я с шести часов жду вашего ответа.
Ф р и д р и х (смотрит на часы Генриха). Верно. Какой срок я вам назначил?
Г е н р и х. Вы сказали, что я сегодня узнаю, начнется ли война.
Ф р и д р и х. Верно. (Собирается уходить.)
Генрих оскорблен.
Л а к е й (входит). Письмо от генерала Цитена.
Ф р и д р и х. Эти старые дураки неисправимы. (Вскрывает письмо, читает.) «Нельзя надрываться выше сил, когда-нибудь пора и на покой». Великолепно, наконец-то он понял. Что? Мое собственное письмо? Вернулось обратно! Мое письмо, неслыханный афронт. На нем что-то написано. (Читает.) «Там, где будет Фридрих, там буду и я. Цитен». (Хохочет.) Дамис, мой ночной стул.
Л а к е й. Слушаю, ваше величество. (Уходит.)
Ф р и д р и х. «Там, где будет Фридрих, буду и я». Сказал как отрубил. (Складывает письмо.) Цитен никогда не мог разработать план наступления, если не знал местности.
Л а к е й входит с ночным стулом и поднимает крышку.
(Кладет туда письмо и снова опускает крышку.) Дамис, я потребую удобный стул. Принесешь этот.
Л а к е й уходит.
(В сопровождении Катта идет направо.) Вы не последуете за нами, Генрих?
Г е н р и х. Я узнал, что провоцируется война.
Ф р и д р и х (испуганно). Где?
Г е н р и х. Здесь, сегодня вечером.
Ф р и д р и х. Чепуха, Генрих. Сегодня вечером генералы планируют здесь большие маневры.
Г е н р и х. Как?
Ф р и д р и х. Вы изложите им диспозицию маневров, принц.
Г е н р и х (обрадованно). В самом деле? (Хватается за сердце.) Эта минута прибавит мне десять лет жизни. (Уходит вслед за ними.)
Слева входят Ш т у т т е р х е й м и Т р е ш о.
Ш т у т т е р х е й м. Как ваши застарелые болезни, генерал?
Т р е ш о. Я все не пойму, что это: западение селезенки или усыхание почек.
Ш т у т т е р х е й м. Это почки. Я распознаю болезни с одного взгляда.
Появляется п р у с с к и й г е н е р а л и т е т, в том числе П о д г у р с к и й. Все не моложе семидесяти. Выстраиваются в ряд. Штуттерхейм и Трешо на разных концах.
(К Трешо.) Помню, под Колином у лейтенанта Таддена начался страшный катар. Послушали бы вы, как он хрипел. Я ему тогда сказал: смотри в оба, Тадден, а то пропадешь. К вечеру он был мертв. Тяжелая артиллерия.
Т р е ш о. А?
Ш т у т т е р х е й м. Он слишком выдвинулся вперед. Я сам, как говорит доктор Бельман, страдаю весьма интересным маразмом.
Ф р и д р и х входит в сопровождении К а т т а, за ними Г е н р и х.
Ф р и д р и х. Добрый вечер, господа.
Г е н е р а л ы. Ав-ав.
Ф р и д р и х. Вольно, господа. Без этикета. Старый солдат — это старый солдат, а не танцмейстер. (Сморкается, громко и радостно пыхтит. Одному из генералов.) Сегодня получилось очень средне, Миллендорф. Вам надо бы подобрать офицеров получше. Если генерал бездарен, ему особенно необходимы толковые офицеры. Берите пример с Беллинга — у него такие дельные подчиненные, что почти ничего не заметно. (Садится, продолжает.) Господа! В течение ближайших двух часов вы будете свидетелями двух достопамятных событий. Мой брат, принц Генрих, доведет до вашего сведения план больших маневров. Кроме того, перед вами предстанет необычный гость, этот — как его? — честный человек.
Л а к е й. Генерал фон Цитен.
Ф р и д р и х. Не этот.
Входит Ц и т е н.
Папаша Цитен! Вот радость-то! Вот уж не ожидал — ни сном, ни духом. Позвольте вашу шляпу, добрый старый Цитен.
