Он имеет в виду ее платье.
Разрешите? (Подходит к ней, нагибается, берет кончик подола в руки и разминает материал между пальцами, сминает его.) Нда, ничего. (Паулю.) Сносно, Паульхен, сносно… (К Су.) В этом мы кое-что понимаем.
Пауль в большом смущении переминается с ноги на ногу.
А что — может, не понимаем мы с тобой?
С у. Скажите мне, — почему вы с охота работайт на эта фабрика?
А р т у р. Я думаю, вам этого не понять. (Курту.) Извините, товарищ директор, может быть, она прогрессивная парижанка, я ведь не знаю.
С у. Ну, так просвещайт меня. Чтобы я поньяла.
А р т у р (Паулю). Просветить я ее должен, — ты слышал? (К Су.) Охотно занялся бы этим, но это быстро не делается…
С у. Долго продолжевается, да? (Подходит к трюмо.)
А р т у р. Месяца полтора хватило бы, мадам. И, конечно уж, эту рясу пришлось бы вам снять. (Паулю.) Шесть недель в нашем цеху, не так ли, Паульхен? (К Су, которая возвращается с бутылкой и двумя бокалами.) Вот тогда уж вы смогли бы рассказать в Париже, что у нас за директор. Народное достояние. Тут уж вы кое-что сварили бы.
С у. Что я сварила бы? (Умело разливает коньяк по бокалам.)
А р т у р. Как он с нами вместе работает. (Берет наполненный бокал.) Мерси. (Паулю.) Тебе больше нельзя! (Пьет.)
С у. Да, я слышала, у вас тут дружная коллектив.
А р т у р. Точно… Коньячок хорош.
С у. И очень большая взаимная доверия, да?
А р т у р (возвращая бокал). Мы ведь — команда, барышня. Труппа. Пауль, что мы за труппа? (Курту.) Объясните ей, товарищ директор. (Паулю.) Ну, пойдем же наконец. Не будем больше мешать… (Тянет его в двери.)
С у. У нас рабочие никогда не знайт, что делайт директор. (Смотрит провоцирующе на Курта.)
А р т у р (остановился). Ну да?.. Вот это новость! Ты слышал, Пауль?.. Дама установила некоторое различие. (К Су.) Продолжайте в том же духе! (Кланяется ей, затем к Эв, Курту.) Завтра утром будем свеженькие как огурчики, товарищ директор. Не беспокойтесь.
П а у л ь и А р т у р выходят. С у устремляется вслед за ними с бутылкой и бокалами в руках.
С у. Я их провожу.
Курт и Эв смотрят друг на друга.
К у р т (после паузы). Вернуть их?
Он говорит это довольно энергично, хотя видно по всему, что он и не думает этого делать.
Они… пьяны…
Э в. Немного. У них есть причина для этого.
Курт пожимает плечами, подходит к окну, смотрит.
Для тебя, впрочем, они вообще… еще не созрели. Чтобы понять твои высокие идеи и планы.
К у р т (помолчав). Я несу ответственность.
Э в. Ты один?
К у р т. В конечном счете — да!
Э в. Ты в этом уверен?
К у р т. У меня достаточно опыта.
Э в. Запутался ты. Совсем помешался… Со своим опытом.
К у р т. Получила удовлетворение?
Эв смотрит на него вопросительно.
К у р т. Когда я тут стоял как мальчишка и не знал, что сказать?.. А что может сказать мальчик, которому дают шоколадку за то, что он паинька, и еще не знают, что он перебил всю посуду? (Подходит к ней.) Тебе было приятно видеть меня таким?
Э в. Ах, Курт… (Отстраняется от него.)
Су появляется в дверях, останавливается, наливает себе коньяк, пьет.
С у (Курту). Я их любезно выпроводила.
Она говорит язвительно, с намеком и вообще очень переменилась в своем поведении. Курт не реагирует на это и, отвернувшись, идет к окну.
Они ушли. Можно уже ничего не опасаться. (Входит в комнату.) Народ отступил. Балдахин над твоим троном еще раз прикрыл тебя от непогоды… Как долго это еще продлится, ты… идол своих поклонников? (С шумом ставит бутылку на трюмо.) Мы снова одни, в узком семейном кругу. Эрлихер не пришел, а эти хотели только сказать «спасибо».
Э в. Су…
С у. Ты не рада?.. Грозу пронесло, трагедия разоблачения не была сыграна. Премьера не состоялась. Пей, Эвелиночка, у тебя есть все основания. Репутация мужа спасена, а значит — и твоя. (Сует ей в руку бокал.) Пей, дорогая, — за то, что и твой всего лишь стандартная продукция фабричного пошива. Когда-то ведь ты должна была это узнать, — так почему же не сегодня? (Сбрасывает с ног туфли.) Налей себе еще, Эвелинхен, — так все легче переваривается. Хоронить иллюзии без водки — слишком тяжело отражается на здоровье. Устрой лучше из этого праздник, оргию познания: что ты всего лишь тень своего мужа, а он не такой уж замечательный, каким представляется. (Порывисто пошла по комнате, резко открыла дверцы шкафа.) Ты не потеряешь ничего, кроме иллюзии. Все остальное можешь сохранить, а впрочем, у нас есть все, что необходимо, чего же нам еще?.. Социализм нам ведь кое-что принес.
К у р т (идет к двери). Праздник можете справлять без меня…
С у. Как жаль!.. Главный герой хочет нас покинуть. (Загораживает Курту дорогу.) Одержал верх над всеми, а теперь хочешь смыться? Это неблагородный поступок, товарищ директор, он тебе не к лицу.
Курт безмолвно отстраняет ее.
Вот это я называю: быть мужчиной!.. Молча отбрасывает с дороги все, что ему мешает. (Легко вспрыгивает на постель, становится в театральную позу.) Вот какие люди нам нужны: жесткие и хитрые! Полные величия!.. Да здравствует наш «эстаблишмент»! С ними мы выйдем на мировую арену!
К у р т (сухо, к Эв). Приведи ее в порядок. (Хочет уйти.)
С у. Я для тебя слишком шумна, мальчик?.. Кому я мешаю? Разве есть тут кто-нибудь, кому неприятно слышать то, что я говорю? Или не нравится картина, которую я рисую?
К у р т (к Эв, презрительно). Комедианткой она, верно, тоже была.
С у. Ну вот это уж нет, мои дорогие!.. Кем угодно, но только не актрисой. Бр-р-р!.. Это для меня слишком примитивно.
Э в. Даму из Парижа ты, впрочем, сыграла с успехом.
С у. Опыт, милая Эв, опыт дает нам многое. И от Парижа у меня не плохие впечатления. (Снова становится в позу.) Я была там, в мае шестьдесят восьмого. Когда по ночам в Латинском квартале Марсельеза и Интернационал сливались в единой мелодии — за баррикадами горящих автомобилей, против штурмовых полицейских рот.
Э в (недоверчиво). Ты была там? (Подходит к постели, смотрит на Су снизу вверх.)
С у (небрежно). Чистая случайность. Редакция послала меня как раз в это время во Францию, и…
К у р т. Журналистка, значит, тоже… (Прислонился к косяку двери, разглядывает Су с пренебрежительной усмешкой.)
С у. А почему нет?.. Писать может каждый. (Продолжает с нарастающим возбуждением, обращаясь прежде всего к Эв.) Там проповеди о смирении и терпении не стоили уже гроша ломаного. А ненависть к голоду и нужде, возмущение всех угнетенных слились в один крепкий коктейль. Революция объяла потрескивающим пламенем весь этот валежник разумненького выжидания, взвешивания обстоятельств и умиротворения.
Вечернее платье наполовину сползло у нее с плеч, она стоит на, кровати с видом бунтующей маркитантки на баррикаде, красивая в своем страстном порыве, но бокал с коньяком, который она все еще держит в руке, не очень подходит — и все же подходит! — к такой картине.
Сердца решали: кто за кого и кто против нас. Покончить с ожиданием сотни раз обещанных изменений, покончить с утешениями, которыми ныне потчуют людей, как две тысячи лет назад христиане потчевали обещаниями рая после смерти. Восстание — это все, и никакой больше веры утешительным тезисам старых и новых религий! Изменения подавайте сейчас же! Немедленно! (Нагибается к стоящей у кровати Эв, хочет ее подтянуть к себе наверх, продолжает с нарастающим возбуждением, торжественно.) Отбросьте ненужные сомнения и скованность, которую нам навязали прежние режимы! Это парализующий яд, впрыснутый в нас, чтобы мы сидели тихо и чахли в бесконечном оцепенении. Ломайте структуры старого мира и на обломках его создавайте основу для окончательной и подлинной свободы человека!
Один из ее энергичных жестов приводит к тому, что бокал выскальзывает из ее руки и, ударившись об стенку, разлетается на куски.
К у р т (довольно спокойно). Второй уже сегодня. (К Су.) Ты хорошо выучила свой парижский монолог.
Су сразу утеряла бунтарский вид.
С у (к Эв). Извини… Я уплачу.
К у р т (к Су). Ты хоть сама сочинила его?
Су не смотрит на него, подергивает плечами, молчит. Эв подходит к стене, отодвигает в сторону несколько осколков, украдкой наблюдая при этом за Су, чья речь, впрочем, произвела на нее большое впечатление. Су стоит еще некоторое время на кровати, затем садится: состояние эйфории прошло, теперь Су кажется очень уставшей. Курт подходит к ней с бутылкой и новым бокалом.
