Хайнц Калау – Драматургия ГДР (страница 118)

Г и р ш. До глубокой ночи сижу за книгами, ни о чем другом и думать не хочется, господин Шмидт! Такие занятия в гроб загонят.

Ш т и б е р. Один Гегеля изучает, другой дерьмовые письма таскает. Ни одного покушения. Гогенцоллернов ругают, но умеренно. А где же нечто ощутимое, жизненное, активный бунт?

Ф л е р и. Приношу, что есть.

Ш т и б е р. Тогда принесите письма, которых нет.

Ф л е р и. Научите, как это сделать, господин Шмидт.

Ш т и б е р. И научу. Слушайте. Во-первых: вы, Флери, немедленно поезжайте в Париж. Гольдхейм, садитесь за сочинение писем, подстрекающих к убийствам и мятежу. Надежный человек отвезет эти письма в Париж к Флери. Вам, Флери, я укажу один адрес. Там письма перепишут, и вы отправите их под видом красной революционной почты в Лондон Дицу. Диц положит их в архив, а наш человек их оттуда изымет. И мы получим то, что нам надо. Самый простой и короткий путь.

Ф л е р и  уходит.

Г о л ь д х е й м. В подстрекательских письмах всегда содержатся весьма опасные флюиды бунта, от которых я бы советовал держаться подальше.

Ш т и б е р. Как это они пели в Силезии? Мошенники, дьявольское семя и что-то о петле. Убивайте сильных мира сего!

Г р е й ф. Кому нужны сильные мира сего? Вот если убить священника, публика это поймет. Или если изнасиловать свою двоюродную бабушку.

Ш т и б е р. Слышите, Гольдхейм? Учитесь у Грейфа.

Г р е й ф. В литературе тоже всегда можно найти нечто пикантное. «И с дьявольским грохотом ворваться в кельи монахинь, ха-ха-ха, а бедные дурочки лихорадочно ищут в темноте свои юбки, жалобно причитают, вопят и стенают, и вот наконец эта старая…»

Все с удивлением взирают на Грейфа.

Шиллер.

Ш т и б е р. Непостижимо. Однако, Гольдхейм, это «ха-ха-ха» было великолепно, обязательно воспользуйтесь.

Входит  А г е н т.

А г е н т. Господин советник, камердинер наследного принца сообщает, что его высочество завтра посетит выставку. Художественную.

Ш т и б е р. Художественную? Английская полиция сообщала нам что-либо о художественной выставке?

А г е н т. Никак нет, господин советник.

Ш т и б е р (Агенту). А ведь знают, что за люди болтаются на художественных выставках! Доложите обо мне полицейскому префекту Лондона. И понастойчивее. Я настаиваю на встрече.

А г е н т  уходит.

А вы, Гирш, впредь все ваши мысли включайте в донесения. Изготовьте тетрадь протоколов группы Маркса. Имена, подписи, материал. Ясно? Нечто существенное.

Г и р ш. Все понятно, господин Шмидт! У Маркса есть масса весьма интересных вещей, на которые никто не обращает внимания.

Все присутствующие, кроме Гирша, начинают расходиться. К кому бы Гирш ни обратился, его никто не хочет слушать.

Откуда, например, у Маркса столько боевого пыла. (Гольдхейму.) Честное слово, у него мозоли на заднице. Мы с вами наслаждаемся, нежимся на лоне природы, а он сидит в Британском музее, читает экономические книжки и насиживает мозоли.

Г о л ь д х е й м  уходит.

(К другому агенту.) Дилетант удивится, а я называю это современным взглядом на вещи. Человека можно понять только через его психику.

А г е н т  уходит.

(Не замечая, что его не слушают.) Нельзя, к примеру, забывать о национальных особенностях. Маркс — немец, ученый человек, настоящий ученый, но понимает, что ему никогда не стать профессором. И этого вполне достаточно, чтобы повести немецкого интеллигента на баррикады. Я вам раскрою этого Маркса страница за страницей. (Увидел, что все ушли, ищет слушателя, не найдя, обращается к публике.) А слышали, как Маркс узнал о том, что Виллих находится в связи с квартирной хозяйкой? Потрясающая история… Началось с того, что… (Смотрит на часы.) Однако уже половина. Пора на занятия. Сегодня «Гегель о государстве». Заболтался я с вами.

Перед занавесом.

Г р е й ф. Господин Гольдхейм, я в некотором недоумении. Как прусскому полицейскому подобает вести себя на художественной выставке?

Г о л ь д х е й м. Мой милый, любая акция, связанная с искусством, при ближайшем рассмотрении оказывается не такой уж страшной. Войдя на выставку, прусский полицейский должен осмотреться. Установить пути подхода к картинам, затем пути отхода. Его задача состоит из двух частей: видеть и слышать, причем вторая часть может оказаться более важной, поскольку опытный полицейский чиновник из высказываний по поводу произведений искусства может сделать вывод об отношении говорящего к его величеству. Значит, для прусского полицейского чиновника главное — не выделяться из толпы знатоков искусства.

Поэтому: походите на знатоков и критиков, насколько это возможно. Для начала рекомендую выражение задумчивости. (Показывает.) Оно особенно подходит для раздела натюрмортов. Более глубокое проникновение в существо предмета требует выражения благоговейной сосредоточенности. (Показывает.) Это для картин серьезного содержания и жанровых сцен. Или выражение жизненной силы (показывает) — для пейзажей, особенно горных, для героических сюжетов. В разделе портретов можно еще выглядеть так (показывает), в особенности в присутствии высоких особ или их портретов. Подобное выражение всегда замечается с удовольствием. Но лучше всего сделать какое-либо удачное замечание. Вроде: достоин внимания этот жизнеутверждающий портрет полковника. Сложные украшения на мундире, равно как и ордена, выполнены с большим вкусом и творческим подъемом.

Г р е й ф. Блестяще.

Г о л ь д х е й м. Замечания по поводу портретов всегда наиболее полезны, ибо портретной живописи сейчас отдается предпочтение перед всеми другими жанрами. И это легко понять. По словам одного ученого, эта живопись является сильнейшим средством воспитания уважения и любви к изображаемым особам, что благотворно воздействует на умы.

Г р е й ф. Подумать только, что можно сказать об одном портрете.

Г о л ь д х е й м. Почитайте критиков! Но нам пора.

Г р е й ф. Ради бога, подождите! Представим себе, что я просто стою, ничего не подозреваю — и вдруг меня спрашивают: что вы думаете об этой картине? Или, еще хуже, что вы думаете об этой картине?

Г о л ь д х е й м. Черт возьми! Постарайтесь вначале побывать в разделе исторической живописи. На исторических картинах всегда что-нибудь происходит, да и названия говорят сами за себя.

Г р е й ф. Как свободно вы разбираетесь в живописи!

Г о л ь д х е й м. У прусского полицейского, смотрящего на скульптуру, произведение архитектуры или живописи, обязательно возникнут какие-нибудь ассоциации. Дело лишь в том, как выразить эти мысли. Здесь, скажем, обнаруживается талант к изображению крупных форм, но с сожалением, однако, следует отметить неприятный охряный тон и чрезмерное увлечение цветом в изображении групп деревьев. К примеру.

Г р е й ф. Как вы сказали о деревьях?

Г о л ь д х е й м. Чрезмерное увлечение цветом или формой. Эти слова критики употребляют очень часто и всегда с отвращением, поскольку за увлечением цветом и формой скрывается нечто предосудительное. Такой любитель формы и цвета легко отходит от цвета и форм, существующих в природе. Нам, криминалистам, хорошо известно, что в дурном никто не знает меры. Поэтому легко может случиться, что подобному художнику однажды без всякого зазрения совести вздумается окрасить небо в зеленый цвет, дерево в голубой, а лошадь — в красный.

Г р е й ф (громко и искренне смеется). Голубые деревья и красные лошади! Это нужно немедленно записать.

Г о л ь д х е й м. Нет-нет. Умный полицейский в таких делах старается сохранять нейтралитет. Предоставим это специалистам, школам, академиям.

Г р е й ф. Теперь я чувствую себя намного увереннее. О зеленом небе всегда можно будет ввернуть словечко. Пошли!

Г о л ь д х е й м. А если вам возразят?

Г р е й ф. Скажу, что имел в виду соседнюю картину.

Г о л ь д х е й м. А если вам скажут, что тоже имели в виду соседнюю картину?

Г р е й ф. Тогда скажу, что выразился в ироническом смысле.

Г о л ь д х е й м. С этим осторожнее. Ну, а если покажут вон на ту картину?

Г р е й ф. На ту? Скажу, что ее плохо повесили.

Г о л ь д х е й м. Вы мне нравитесь.

Г р е й ф. Или скажу, что картина много проигрывает из-за рамы, или цена у нее подходящая…

Г о л ь д х е й м. Блестяще.

Г р е й ф. А у той неподходящая. Или: слишком много желтого. Если начнут приставать, спрошу фамилию. Знаете, господин асессор, эти людишки с их красными лошадьми мне голову не заморочат.

Оба уходят.

Кабинет Майне. Ш е ф  п о л и ц и и  и  п е р е в о д ч и к  читают газету. В приемной  Г р е й ф  и  Ш т и б е р.

Ш т и б е р. Вот видите, Грейф, стоило мне стукнуть кулаком по столу, как Сезам открылся, и у господина Майне нашлось для меня время.

Г р е й ф. Господин советник хочет добиться своего не мытьем так катаньем?

Ш т и б е р. Если с людьми взять правильный тон, прикрикнуть на них посильней по-прусски, всякий поймет, что от него требуется. Этот господин услышит сейчас от меня такое, чего ему, полагаю, еще не приходилось слышать.

Г р е й ф. С точки зрения жалованья наша командировка себя оправдывает. Нам очень прилично платят.

Ш т и б е р. Шесть миллионов посетителей. Эта выставка — доходное дело.

Г р е й ф. Ходят слухи, что всю чистую выручку подарят какому-то обществу поощрения наук.

Ш т и б е р. Уже по одному этому можно судить, как низко пала эта страна.