Хайнц Калау – Драматургия ГДР (страница 115)

От глаз моих развратную блудницу Скрывал. Но маска сорвана. Армиду, Лишенную всех прелестей, я зрю».

Заметили? Паузы в неожиданных местах придают словам особый смысл. Я знавал актеров, которые только и держались на таких паузах, в этом заключалась вся их индивидуальность. Казалось, они на каждом придаточном предложении переворачивают новую страницу. Мне пришлось уйти со сцены из-за пауз. Ох, эти длинные строки. Мысленно переворачивая страницы, я иногда пропускал по целому действию. (Продолжает читать письмо.) «…Как жизнь Виктории и моя».

Ш т и б е р. «Виктории и моя».

К а м е р д и н е р. «Которых тоже внесли в этот черный список».

Ш т и б е р. Черный список? Черный?

К а м е р д и н е р. Да.

Ш т и б е р. Не в какой-то? В черный?

К а м е р д и н е р. В черный список. Письмо стоит тридцать пять талеров.

Ш т и б е р. Двадцать.

К а м е р д и н е р. Тридцать! Вот копия. Тридцать пять. (Передает копию.)

Ш т и б е р (читает). «Поскольку перед всемирной выставкой Англия не сможет избавить себя от европейских отбросов, мы настояли на принятии особых мер для безопасности наших дорогих гостей. Английские полицейские власти пригласят в Лондон прусских и иных европейских полицейских агентов. Оплата будет достаточно высокой, чтобы смогли приехать самые умные из них». Какой неожиданный поворот. Наследный принц и полицейский асессор Штибер отправляются в Лондон.

К а м е р д и н е р. Тридцать пять. (Глаза его блестят по меньшей мере на сорок талеров.)

Ш т и б е р. Десять. Вон!

К а м е р д и н е р  уходит.

В Лондон, в этот центр всех европейских революционеров и изгнанников! Какой риск! И я — его защита! Мария, видела бы ты меня сейчас! (Звонит.)

Входит  Г р е й ф.

По Лондону ходит черный список. Напечатан на… Допустим, на продолговатом листе бумаги. Включите всех важных особ. Принца-консорта, наследного принца, королеву, принца Уэльского и так далее.

Г р е й ф. Разве не долг наш перед Пруссией, господин асессор, почтить кронпринца Пруссии особым письмом с угрозой убийства? В протокольных вопросах его высочество очень щепетилен.

Ш т и б е р. Тогда сдобрите текст зажигательными лозунгами. Воспользуйтесь выражениями господина Виллиха. (Читает.) «Насилие против насилия, праведный гнев народа испепелит грешников. Выше факел борьбы!» Прямо как по заказу. «Сыновья тевтонов! Истребляйте королевское семя!»

Г р е й ф. Какой шрифт прикажете?

Ш т и б е р. Жирный цицеро.

Г о л ь д х е й м (появляясь). Гирш доставлен.

Ш т и б е р. Давайте Гирша.

Входит  Г и р ш.

Г и р ш. Почему меня привели в политический отдел?

Ш т и б е р. Утверждают, что, начиная свои махинации, вы публично заявили: «У одних слишком много, у других слишком мало, но праведный гнев народа испепелит грешников».

Г и р ш. Сударь, я подвизаюсь на бирже.

Ш т и б е р. Есть свидетель, готовый показать это под присягой.

Г и р ш. Он врет.

Ш т и б е р. Есть два свидетеля, готовые показать это под присягой. Подделайте мою подпись. А теперь подпись господина лейтенанта. И вот эту. Черт возьми. Вам не следовало бы употреблять свой талант против полиции.

Г и р ш. Я охотно предоставлю мой талант в распоряжение закона, если закон этого потребует, indeed[9].

Ш т и б е р. Я вижу, вы очень хорошо владеете английским.

Г и р ш. Не то чтобы очень, но для биржи достаточно, I hope[10].

Ш т и б е р. Нам нужны люди, владеющие английским, к примеру, в Лондоне. Люди расторопные и с головой на плечах.

Г и р ш. Позвольте узнать, нет ли здесь чего-нибудь противозаконного?

Г о л ь д х е й м. А позвольте узнать, вы предпочитаете оказаться на судне, плывущем в Англию, или за решеткой?

Г и р ш. To be or not to be — that is the question[11]. Гирш приносит свои извинения, он предпочитает корабль, идущий в Лондон.

По команде Гольдхейма  Г и р ш  и  Г р е й ф  уходят.

Ш т и б е р. И такого парня вы хотели упрятать в тюрьму? Сколько лет вы работаете в политическом отделе?

Окраина небольшого немецкого городка. Появляется  Н о т ъ ю н г, портной, тридцати лет. В руках тяжелая дорожная сумка. Слышно, как поют дети. Нотъюнг останавливается, слушает. За ним наблюдает  Д е в о ч к а.

Д е в о ч к а. Ты издалека?

Н о т ъ ю н г. Да.

Д е в о ч к а. Ты здешний?

Н о т ъ ю н г. Нет.

Д е в о ч к а. Тебе еще далеко идти?

Н о т ъ ю н г. До ближайшего постоялого двора.

Д е в о ч к а. Показать тебе дорогу?

Н о т ъ ю н г. На, возьми марципан. А дорогу я сам найду, спасибо. Беги, играй с детишками. Германия! Как ты близка мне на чужбине и как чужда вблизи! Германия! Страна вчерашнего дня, страна князей и холопов. А твой сын, портной Петер Нотъюнг, эмигрировавший в Англию, теперь тайком пересекает твои границы, чтобы разыскать товарищей и друзей. И кого находит? Одни запутаны и опустошены, погрязли в делах и тешат себя трусливой надеждой забыться в пустом, беззаботном существовании. Забыт сорок седьмой год с его голодом и похоронами, забыты пушки на рыночных площадях, генералы, бросавшие наших сыновей в огонь, как мякину; забыты и те, кого убивали в их собственных домах, и те, кого расстреливали по ночам на улицах. Другие уповают на тайные союзы, бунты и адские машины. С каким восторгом вы повторяли за Виллихом его тирады: «Поднимитесь, изнуренные тяжелым трудом и обремененные невзгодами. Да осветит ваш путь вечное пламя человеческого равенства, пусть оно согреет ваши сердца, укрепит ваши руки. Страшный суд близок, пора настала, под знаменами, обагренными кровью мучеников, — вперед, к всемирной социальной республике!» И как пугают вас слова Маркса, которые я несу вам из Лондона: «Вам придется пережить десять, двадцать, пятьдесят лет гражданских войн и международных столкновений не только для того, чтобы изменить существующие условия, но и для того, чтобы измениться самим и сделать себя способными к политическому господству». О, как вы любите тирады и как боитесь правды. Но разве можно вашу любовь, величие борьбы во имя грандиознейшего дела опошлить бредовыми заговорами, нелепыми фантазиями и криками о революциях и переворотах? Что нам оставалось еще делать, как не порвать с Виллихом и Шаппером, хотя когда-то они были верными товарищами. Нам трудно. Враги объединяются, а мы разобщены. Ваши вопросы как нож в сердце. Но иного пути нет.

Д е в о ч к а. Послушай, можно понести твою сумку?

Н о т ъ ю н г. Возьми еще марципан. А сумку я сам донесу. Иди к детишкам. (Уходит.)

Д е в о ч к а. Постоялый двор направо. А он пошел прямо.

Кабинет Хинкельдея.

Х и н к е л ь д е й. Хорошо, Штибер! Очень хорошо! Только вчера я сообщил вам о предстоящей поездке наследного принца в Лондон на всемирную выставку, а у вас в руках уже воззвание, подстрекающее к его убийству. Великолепно! Хотя я несколько удивлен.

Ш т и б е р. Ваше превосходительство?

Х и н к е л ь д е й. Удивительно примитивно. Вы не находите?

Ш т и б е р. Ваше превосходительство?

Х и н к е л ь д е й (читает). «Немецкие патриоты! Прусский принц, который в настоящее время…» и так далее… «Вспомните его картечь… смерть за смерть, жизнь за жизнь… вперед, сыны тевтонов» и т. д. Зажигательно, но примитивно. На что автор надеется? За убийство полагается каторга, галера или даже петля, а за драку — всего шесть недель тюрьмы. Человек с воображением призвал бы задать его королевскому высочеству небольшую взбучку.

Ш т и б е р. Насколько мне известно, наши агенты обнаружили еще одну листовку с призывом к физическому насилию над наследным принцем.

Х и н к е л ь д е й. Слишком поздно. А теперь о вашем задании.

Входит  ф о н  З е к к е н д о р ф.

Доктор Штибер, господин обер-прокурор фон Зеккендорф.

З е к к е н д о р ф. Несколько дней назад на главном вокзале в Лейпциге мы задержали некоего Нотъюнга, портного. У него не было документов. Он имел при себе письма доктора Маркса из Лондона и инструкции для кёльнской коммунистической группы. В Кёльне немедленно были произведены аресты. Речь идет ни более и ни менее как о государственном перевороте в Пруссии, свержении Гогенцоллернов, о революции и тому подобных вещах. Правда, не в ближайшее время. Маркс говорит, что до этого дело дойдет примерно лет через пятьдесят или еще позже. Это могло бы несколько затянуть сроки возможного предъявления ему обвинения, поскольку фактический состав преступления, а именно планируемого государственного переворота, в той его части, которая касается убедительности улик, мог бы, то есть должен был бы, а выражаясь точнее, должен быть подтвержден наличием дополнительного материала, ибо обнаруженные письма вряд ли или в очень незначительной степени, короче, вообще не могут послужить обвинению. Таким образом, государственная прокуратура имеет десяток арестованных, от полиции, мы ожидали вещественных доказательств их вины. Надеюсь, вы меня поняли. Правосудию нужны доказательства. Европа довольно холодно относится к нашему предприятию.

Х и н к е л ь д е й. Но за его ходом благосклонно наблюдает его величество.