Хайдарали Усманов – Две стороны равновесия. Свет в конце тоннеля (страница 2)

Несмотря на рваные, судорожные движения, в этой фигуре легко угадывался человек. Юный, слишком тонкий и хрупкий для подобной погони. На его измученном теле висело рваньё, когда-то, возможно, бывшее одеждой, но теперь превратившееся в лоскуты грязной ткани. Они хлопали на ветру, цеплялись за ветви кустов, оставляя на них клочки, словно следы бегства, которыми мир помечал его путь. Голые участки кожи были исцарапаны, покрыты грязью и запёкшейся кровью, но он не обращал на это внимания – боль давно растворилась в первобытном страхе.

Это был совсем ещё мальчишка – лет четырнадцати, может, пятнадцати. Лицо его, искажённое паникой, казалось слишком взрослым для своего возраста, будто за последние часы или дни он прожил больше, чем многие за всю жизнь. Глаза были широко распахнуты, и в них отражался не рассвет и не горы, а только одно – приближающаяся смерть. Сейчас он дышал слишком рвано, судорожно втягивая воздух, словно тонул и пытался ухватить последний глоток.

Он бежал не как опытный охотник или воин, а как загнанный зверь – инстинктивно, почти вслепую. Иногда он оглядывался через плечо, и в эти краткие мгновения движения его становились ещё более хаотичными. Он видел – или ему казалось, что видел, многочисленные тени между деревьями… Сверкание металла… Силуэты всадников… И каждый такой взгляд отнимал у него драгоценные мгновения.

Под ногами хрустели сухие ветки, срывались камни, катясь вниз с глухим стуком. Несколько раз он почти падал, но каждый раз, каким-то чудом, удерживался и снова бросался вперёд. В одном месте он проскользнул между двумя скалами. Где было так узко, что взрослый человек в доспехах вряд ли смог бы пройти там верхом. И, буквально на миг, это дало ему иллюзию спасения. Но тут же вновь раздался новый звук рога. И звучал он куда ближе. Громче… Безжалостнее…

В этой панике было ясно только одно… Он не бежал ради цели. Он бежал ради самого движения. Ради ещё одного шага. Ещё одного удара сердца. За его спиной надвигалась угроза, слишком великая и неумолимая, чтобы её можно было назвать просто охотой. И горы, древние и равнодушные, молча смотрели, как по их склонам мчится маленькая человеческая жизнь, отчаянно пытаясь ускользнуть от судьбы, которая уже почти настигла его.

Понимание этого пришло к нему не сразу. А накрыло внезапно, тяжёлой, ледяной волной. Звуки больше не тянулись за ним одной нитью – они начали расходиться, появляясь то справа, то слева, то откликаясь где-то впереди глухим эхом. И теперь рога уже не перекликались беспорядочно. В их голосах уже чувствовалась выверенная расстановка. И даже полноценный холодный расчёт. Его гнали не просто вперёд… Его медленно, но верно, загоняли в определённое место. Которое наверняка уже давно было окружено полноценной петлёй.

Немного погодя, буквально сломя голову бегущий паренёк резко остановился, почти налетев грудью на выступ скалы, и в панике закрутил головой. Взгляд метался, цепляясь за каждую тень, за каждую трещину в камне, будто там могла скрываться тропа спасения. Его сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках гулом, заглушая собственное дыхание. В этот миг горы перестали быть фоном – они стали ловушкой.

Резко выдохнув, он рванулся в сторону. Туда… Где между камней виднелась узкая полоска тени. Его ноги скользнули по осыпи, и он с размаху ударился плечом о каменную стену. Боль вспыхнула, но была тут же сметена страхом. Он даже не вскрикнул – лишь судорожно втянул воздух и снова побежал, оставляя на сером камне тёмные следы. Острые края скал безжалостно впивались в кожу, раздирая её, но он не замечал этого, словно тело перестало принадлежать ему. Кустарники, редкие и жестокие, словно нарочно выросшие здесь, чтобы цеплять и рвать, уже в который раз за время этого бесконечного бегства, снова встали на его пути. Он вломился в них, не раздумывая, и их длинные и безжалостные колючки тут же впились в ткань, а затем и в плоть. После чего рваньё, что ещё недавно было простой, но крепкой одеждой, окончательно утратило форму. Ткань трещала, расползаясь по швам, лоскуты оставались на ветвях, как немые свидетельства его отчаянного бегства. Где-то оборвался рукав, где-то разошёлся ворот, оголяя исцарапанную, перепачканную кожу.

Беглец снова споткнулся и упал, ударившись коленями о камень. На мгновение мир сузился до вспышки боли и тёмных кругов перед глазами. Руки машинально упёрлись в землю, и ладони тут же напоролись на острые камешки. Кровь выступила, но паренёк лишь ещё крепче стиснул зубы и, пошатываясь, поднялся. Останавливаться было нельзя – сама мысль об этом казалась равной смерти. Ведь звуки охоты становились всё ближе. Теперь он различал не только рога, но и голоса – приглушённые, отрывистые, уверенные. Где-то щёлкнуло снаряжение, звякнул металл. Эти звуки резали слух куда сильнее, чем собственные стоны. Он снова заметался, словно убегающий заяц, постоянно меняя направление своего движения. Бросаясь то к скалам, то обратно к деревьям, словно пойманная в сеть рыба, которая всё ещё бьётся, не понимая, что каждый рывок лишь сильнее стягивает петлю.

Он уже не чувствовал, как острые камни раздирают ступни босых ног… Как колючки царапают лицо и шею… Щёку обожгло болью, когда он задел ею какую-то сухую ветку, и тёплая влага тяжёлыми каплями потекла вниз, смешиваясь с грязью. Но даже этого он почти не осознал. В голове билась лишь одна мысль… Бежать… Куда угодно… Лишь бы не туда, откуда надвигались эти звуки.

Так, истерзанный, израненный, в лохмотьях, что едва держались на нём, он метался между камнем многочисленных скал и кустарником, оставляя за собой следы крови, ткани и отчаяния. А окружавшие его горы, равнодушные и древние, молча принимали эту жертву. Словно впитывая в себя его страх и боль, пока кольцо погони неумолимо сжималось вокруг маленькой, упрямо цепляющейся за жизнь человеческой фигуры.

Кольцо вокруг беглеца сжималось медленно, но неотвратимо, как удавка, затянутая уверенной рукой. Это было не хаотичное преследование, а выверенная, почти будничная работа. Такая, какую выполняют люди, привыкшие к охоте и знающие, что добыча рано или поздно устанет. Звуки шагов и голосов теперь возникали со всех сторон, постепенно и неумолимо перекрывая все возможные пути отхода. Где-то впереди ломались ветви, слева раздавался приглушённый свист – условный сигнал, справа отвечали коротким окликом. Мир для беглеца уже сужался до узкого, рваного пространства, наполненного страхом и болью.

Он и сам прекрасно знал о том, что большинство преследователей были простыми егерями и охотниками. Их одежда была практичной и потёртой, без излишеств, цвета земли и лесной тени. На плечах – грубые кожаные куртки, на ногах – сапоги, видевшие не один сезон. В их руках были копья, короткие луки, охотничьи ножи. Они не стремились настигнуть его первыми и не бросались вперёд, даже когда видели возможность для подобного рывка. Ведь их задача была иной. Они перекрывали тропы, выходы из ущелий, узкие проходы между скалами, не давая жертве ни единого шанса вырваться. Их движения были спокойны, почти ленивы, и именно в этом спокойствии таилась главная опасность. Для них он был не человеком, а целью. Той самой добычей, которую они должны были надлежащим образом “подготовить”, и “преподнести” своему господину.

И всё только потому, что над всей этой сетью, над серой массой тех, кто просто делал свою работу, нависала иная угроза – яркая, броская и смертельно холодная. С другой стороны склона, там, где местность позволяла двигаться быстрее, показалась группа всадников. Их кони резко отличались от всего, что видел беглец до этого. Это были красивые, ухоженные животные с лоснящимися боками, заплетёнными гривами и умными, спокойными глазами. Они двигались легко, уверенно, словно сами знали цену своей выучке.

Одежда всадников не имела ничего общего с практичностью. Ткани были дорогими, цвета – насыщенными, вышивка поблёскивала даже в рассеянном утреннем свете. На поясах висели мечи с богато украшенными ножнами, инкрустированными металлом и камнями, за спинами – изящные луки, явно созданные не только для боя, но и для демонстрации статуса. Это были не те, кто загонял дичь ради пропитания. Это были те, для кого охота была развлечением и подтверждением власти. И в центре этой, выбивающейся своей роскошью из общего строя, группы людей ехал молодой паренёк. На вид – почти ровесник беглеца. Его конь выделялся даже среди остальных. Его сбруя была украшена резьбой и металлом, седло – мягкое, дорогое, явно идеально подогнанное под хозяина. Юноша сидел в нём уверенно, чуть небрежно, словно знал, что здесь и сейчас ему ничто не угрожает. Его лицо было холёным, без следов лишений, кожа чистой, черты правильными. Но в глазах уже не было юношеской наивности. Там сквозило что-то иное, тёмное и очень неприятное.

Это было выражение человека, слишком рано узнавшего, что мир подчиняется его желаниям. Власть и вседозволенность уже успели оставить на нём свой след, стерев сомнения и сострадание. Он смотрел на происходящее не с тревогой и не с азартом охотника, а с холодным, ленивым интересом, будто наблюдал за представлением, поставленным исключительно ради него. Иногда он наклонялся к одному из спутников, что-то говорил, и те тут же передавали команды дальше – коротко, чётко. И кольцо загонщиков вокруг сжималось ещё сильнее. Егеря ускоряли шаг… Всадники меняли направление, перекрывая последние лазейки… Беглец же, истерзанный и обессиленный, чувствовал это почти кожей. Пространство вокруг него больше не принадлежало ему.