Хавьер Мариас – Берта Исла (страница 69)

Я не могла сказать Джеку Невинсону, что он прав, но и спорить с ним не стала, ведь с чувствами нельзя спорить, а уж тем более с убеждениями. Но решила не открывать ему мои собственные чувства, особенно какими они были в 1988 году, после чего накал их начал постепенно спадать. Тогда мне пришлось бы рассказать и про давний “эпизод” с Кинделанами, а я всегда скрывала от родителей Томаса ту историю, чтобы не волновать их. Однако именно она часто нагоняла на меня страх и заставляла подозревать, что Томас занимается грязными делами в Северной Ирландии; я видела, какими гневом и ненавистью пылали ирландцы, и больше всего боялась именно их. И даже не столько членов ИРА и вооруженных юнионистов, сколько обычных людей; я воображала, что они одержимы диким желанием мести, совсем как испанцы в тридцатые годы прошлого века, который я все никак не привыкну называть “прошлым”, поскольку это мой век, а я – не прошлое, я – настоящее. (Или как баскский народ в восьмидесятые годы, находившийся под влиянием ЭТА.) Советский Союз, Куба и Восточная Германия – вот еще некоторые места, где, по моим прикидкам, мог находиться Томас, но они не вызывали у меня такой паники, хотя, пожалуй, и зря. Они могли быть еще более опасными, но я думала, что там население по крайней мере находится под строгим контролем и таких диких выходок себе не позволяет.

Девятнадцатого марта 1988 года произошло то, что по-английски получило название the Corporals Killing[48], потому что именно на этом языке говорили все участники событий – жертвы, палачи и свидетели. За три дня до того, во время похорон в Белфасте трех членов ИРА, готовивших теракт и убитых британскими солдатами, лоялист[49] Майкл Стоун, смешавшись с траурной процессией, кинул несколько гранат и стал стрелять из самозарядного пистолета. Он убил трех человек, включая активиста ИРА Кевина Макбрэди, и еще шестьдесят ранил. Похороны Макбрэди проходили в крайне напряженной обстановке. Чтобы не нагнетать страсти, полиция решила держаться в стороне и не присутствовать на церемонии. За порядком взялась следить большая группа членов ИРА и Временной ИРА, собралось много журналистов, включая сюда и телевизионщиков. Возможно, случайно или по незнанию последних распоряжений два капрала английской армии, одетые в гражданское, на серебристом “пассате” вторглись в процессию, которую возглавляло несколько черных такси. Тем, кто присутствовал на погребальном обряде, показалось, что началась очередная атака и что ехавшие на машине тоже члены Ассоциации обороны Ольстера, как и Стоун. Тогда “фольксваген-пассат” дал задний ход, но неожиданно заскочил на тротуар, так что шествие в страхе рассыпалось. В результате машину заблокировали черные такси, на нее кинулась толпа, разбила окна и попыталась вытащить наружу капралов. Один из них, двадцатичетырехлетний Дерек Вуд, высунул в окошко то ли пистолет, то ли револьвер и выстрелил в воздух, чтобы отогнать нападавших. Но они отступили лишь на миг, и вскоре разъяренные люди вытащили наружу обоих капралов, Дерека Вуда и Дэвида Хоуза, который был на год моложе первого, швырнули на землю и принялись бить и топтать ногами. Некая журналистка описала тот миг, когда капралы поняли, что спасения им не будет: один “не кричал и не вопил, а просто смотрел на нас полными ужаса глазами, словно все мы были врагами в какой-то другой стране и не поняли бы его языка, начни он звать на помощь”. Капралов притащили на ближайшую спортивную площадку, где несколько мужчин раздели их до трусов и носков. Католический священник из ордена редемптористов Алек Рид попытался вмешаться и просил вызвать скорую помощь, но, как сообщило ВВС, солдат пытали. Священника оттащили в сторону и обещали пристрелить, если он будет вмешиваться. Капралов продолжали избивать, а потом перекинули через забор, по другую сторону которого их ждало черное такси с очень вместительным салоном, похожее на лондонские, и оно умчалось на большой скорости. Кроме водителя там находились оба полумертвых капрала и двое или трое мужчин. Люди видели, как тот, что сидел рядом с шофером, высунул в окошко и пару раз злобно поднял вверх кулак – в знак победы. Сегодня можно посмотреть часть тех событий на YouTube — то, что сумела запечатлеть съемочная группа с телевидения, пока толпа, понимавшая, что сейчас произойдет, не помешала журналистам снимать и не стала отталкивать камеры. Смысл поднятого кулака очевиден – это жест человека, уезжающего с завидной добычей.

И обещанное очень быстро исполнилось – наверное, были причины торопиться. Такси отъехало недалеко, всего метров на двести, до пустыря, где, проверив документы капралов, “мы их казнили”, как сообщила Белфастская бригада Ирландской республиканской армии в специально распространенном заявлении. Однако слово “казнили” никак не соответствовало состоянию тела Вуда, того самого, который выстрелил в воздух, когда их окружила толпа: в него выпустили шесть пуль – две в голову и четыре в грудь, его четыре раза пырнули ножом в затылок и нанесли травмы по всему телу. Это не было похоже на работу палача, тут поучаствовало много неконтролируемых рук. Отец Алек Рид шел следом за такси, предвидя, что ждет капралов, и пытался предотвратить расправу. Но когда он пришел на пустырь, было уже поздно (все это продолжалось двенадцать минут), и ему оставалось лишь провести последний обряд – соборовать только что убитых капралов. Фотограф запечатлел этот момент, и снимок стал настолько знаменитым, что журнал Life назвал его одним из лучших за последние пятьдесят лет. На нем отец Алек Рид в чем-то вроде плаща или куртки на молнии стоит на коленях перед окровавленным телом капрала Хоуза. Священник смотрит в камеру или скорее на того, кто ее держит (он ищет еще хотя бы одно человеческое существо, способное разделить его отчаяние, понять его), смотрит с выражением бессилия, смотрит сдержанно, словно знает, что покойному уже ничем не помогут последние ритуалы. Но только это он и умеет делать, а есть люди, которым нужно непременно что-то делать, даже столкнувшись с непоправимым.

Стоит ли говорить, что, когда была опубликована эта фотография (в 1988 году), я тотчас вспомнила и другую, о которой уже рассказывала и которую никогда больше не смогла отыскать, даже в интернете, в отличие от этой. Хотя, наверное, так оно и лучше, она была куда более страшной. Если кого-то убивает толпа или банда подонков, с жертвы всегда сначала стягивают одежду – может, чтобы унизить, не знаю, может, просто от бешенства, или чтобы человек почувствовал себя еще более беззащитным, или чтобы понял, что его ждет, или чтобы довести его до животного состояния. После того как я увидела расправу над двумя капралами, меня опять стали преследовать дурные предчувствия, если дозволено назвать предчувствиями то, что могло касаться уже случившегося, то есть наверняка принадлежало прошлому – и, пожалуй, далекому прошлому. Увидев коллективную ярость, которая порой охватывает толпу в Северной Ирландии, я не сомневалась, что если Томас очутился там и какое-то время выдавал себя за ирландца и даже за члена ИРА, если он заманил их в ловушку и сдал, а потом был разоблачен, то ему досталось не меньше, чем тем капралам (наверняка больше), или другим британским солдатам, или любому другому внедренному агенту. Только вот его растерзанное голое тело не было выставлено напоказ в назидание прочим – как предупреждение и демонстрация силы; и никто, разумеется, не позволил священнику помочь несчастному совершить переход в мир иной. Его, наверное, похоронили тайком безлунной ночью в лесу, или бросили в море, или в Лох-Ней, заковав в тяжелые цепи, чтобы никогда не всплыл; а возможно, тело скормили собакам или свиньям, расчленили или сожгли, превратив в пепел, и пепел кружил в воздухе, пока не осел на рукаве старика, откуда тот его просто сдул. Надо полагать, они постарались, чтобы он исчез без следа, ловко спрятали и от его шефов, и от родственников, чтобы наказание было страшнее, то есть спрятали от меня, незнакомой им далекой жены, от Берты Ислы. Ни о каком милосердии там не могло быть и речи – только гнев и ярость. Томаса исторгли из вселенной – без следа, словно он никогда не ходил по этой земле и не кочевал по миру. Точно так же на протяжении веков разрушали города и поселки, целиком уничтожая жителей, чтобы у них не осталось потомков, а раз нельзя было убить их дважды и трижды, как жаждали палачи, то несчастных наказывали, стирая любые их следы и память о них. Существует ненависть к месту, пространственная ненависть, заставляющая разрушать до основания и сметать с лица земли города (явление патологическое), но есть также и ненависть к человеку, к конкретному лицу. И тогда человека не просто убивают, но уничтожают любое свидетельство о его злосчастном существовании, уничтожают саму память о нем, словно он никогда не родился, не рос, не жил и не умер, словно у него не было никакой судьбы, словно он не сделал ничего – ни хорошего, ни плохого, а был всего лишь чистым листом или стершейся надписью на камне, иными словами, был никем. Такой могла быть судьба Томаса: утонуть в тумане бывшего и небывшего, раствориться за черной завесой времени, сгинуть в пасти моря. И был он не более чем травинкой, пылинкой, быстрым порывом ветра, ящеркой, бегущей вверх по солнечной стене, облачком дыма над наконец-то погасшим костром или снегом, который падает и сразу же тает.