Хавьер Мариас – Берта Исла (страница 68)

Так вот, в то воскресенье Джек чувствовал себя хорошо, дурных предчувствий у нас не было. Он попросил белого вина и сел на свое обычное место, то есть на то место, где много лет назад сидел Мигель Кинделан, так жутко меня напугавший. При ходьбе Джек опирался на только что купленную легкую трость с рукояткой. Он с удовольствием устроил мне показ: рукоятка отвинчивалась, а из-под нее появлялся узкий и очень острый стилет, то есть трость превращалась в маленькое копье или маленький гарпун, который вроде бы предназначался для метания и мог стать смертельным оружием.

– Сегодня на улицах небезопасно, – сказал Джек, – и нельзя быть уверенным, что не придется защищаться. А я уже не могу пускать в ход кулаки или спасаться бегством. Меня догонят легко, как кролика. Вернее, даже как улитку.

– Но послушай, ведь его надо довольно долго раскручивать, – возразила я, – пока ты вынешь стилет, от тебя останется мокрое место. Или они отнимут трость и обратят против тебя же самого. Что будет еще хуже.

– Ну понимаешь… – Он пожал плечами. – От трости будет толк, если заранее почувствовать опасность, а я всегда веду себя осмотрительно. И тогда хватит времени на то, чтобы раскрутить ручку и пригрозить злодеям стилетом. Правда, он страшный? Им мало не покажется.

Я не видела особой пользы в этой его новой трости, но хорошо, что он чувствовал себя с ней более защищенным или ему просто так казалось.

– А ты помнишь, как много лет назад Томаса ранили какие-то лондонские muggers! Ему сильно порезали лицо, остался заметный шрам, однако потом он начисто исчез, будто его и не было. Загадочная история. Насколько мне известно, Томасу помогли пластические хирурги из Форин-офиса. Так он мне объяснил, но поди узнай, что там было на самом деле.

Теперь Джек положил обе руки на смертоносную металлическую рукоятку, а на руки устроил подбородок с ямочкой, которая к старости стала еще глубже. Он немного подумал и произнес:

– У Тома всегда все окутано тайнами.

Я сразу обратила внимание на глагольное время во фразе Джека: он не сказал “было окутано”, как вроде бы следовало сказать. Потом он продолжил:

– Во всяком случае, с тех пор, как он уехал в Оксфорд, или с тех пор, как его окончил. И я думаю, не совершил ли я ошибку, настояв, чтобы сын учился именно там. Что-то произошло. Что-то произошло, из-за чего он переменился, но я не знаю, что именно. Тебе он когда-нибудь об этом рассказывал? Хотя откуда мне было знать, что с ним там что-то произойдет?.. А ты не знаешь? – Он повторил свой вопрос, как будто не мог поверить в мое неведение.

– Нет, Джек, – ответила я. – Томас всегда был непроницаемым. Всегда ссылался на то, что ему не разрешается рассказывать ни про свою работу, ни про свои поездки, вообще ни про что. Якобы, рассказав мне какие-то вещи, он совершит государственную измену, нарушит Закон о государственной тайне или как он там у них называется, и это чревато серьезными последствиями. Даже после ухода в отставку, до самой смерти. Но именно тогда он признался, на кого работает в действительности. И честно скажу: дипломатия его не слишком интересовала. – Я немного помолчала, отдавшись воспоминаниям, потом добавила: – Но что-то с ним произошло в Оксфорде, тут нет никаких сомнений, и уже ближе к концу.

Я тоже заметила перемену. Еще до нашей свадьбы. Видно, завербовали его именно тогда. Он включился в работу, которую, уезжая в Англию, и вообразить себе не мог. Начал вести двойную жизнь, и обе вынуждали его вечно притворяться и таиться. А этого достаточно, чтобы изменить любой характер, правда?

– Да, достаточно, – согласился Джек. – И все-таки, все-таки… Мне всегда казалось, что было там что-то такое еще. Том остается человеком-загадкой. – Свекор опять употребил настоящее время.

– Почему ты говоришь “остается”?

Джек оторвал подбородок от рук, по-прежнему лежавших на набалдашнике трости, и, судя по всему, ему нравилась эта поза.

– Я сказал “остается”?

– Да, именно так ты сказал: “Остается человеком-загадкой”.

Джек глянул в окно, на деревья, но взгляд голубых глаз был рассеянным.

– Вполне возможно. Не знаю. Думаю, человек просто не способен свыкнуться с мыслью, что его сын, которого он видел совсем маленьким, но уже тогда наделенный невероятной жизненной энергией, перестал существовать. С момента рождения ребенка кажется очевидным, что он переживет родителей, что им не придется стать свидетелями его смерти. К тому же имей в виду, что я свидетелем его смерти не стал и даже не видел тела, не похоронил его. – Тут он поспешил добавить: – Ну, это ответ простой. Но дело еще и в другом, Берта, тебе я врать никогда не стану. Я первым заинтересован в том, чтобы ты начала новую жизнь и забыла о Томе. То есть начала новую жизнь с другим мужчиной. Я не хочу, чтобы тебя связывало хоть малейшее сомнение, не хочу, чтобы ты и дальше несла воспоминание о Томе как тяжкое бремя. Но Том – и на самом деле человек-загадка, он настолько скрытный и переменчивый, с малых лет был настолько непостижимым, что я просто не могу поверить, будто его и вправду нет в живых. Называй это как угодно: отцовской интуицией, недоверием к официальным версиям, wishful thinking[47] (не знаю, как сказать это по-испански). А может, я просто не хочу посмотреть правде в глаза. Но ведь это мое право – старики такое право заслужили. У нас мало времени впереди, и правда нас уже не слишком интересует: она сама от нас отворачивается и о нас забывает. Игра сыграна почти до конца, и вряд ли нас ждут какие-то неожиданности. А раз реальность поворачивается к нам спиной, мы и сами можем повернуться спиной к реальности и воспринимать ее по своему усмотрению. Но только в том случае, конечно, когда она оставляет нам хотя бы малейшую надежду и речь не идет о каких-то наших бредовых фантазиях. Не стану же я отрицать, что умерла Мерседес, никогда не стану. Однако меня преследует чувство, что Том жив, что он где-то жив. Убежал, скрылся, поменял личность. Не исключено, что ему сделали пластическую операцию. Не знаю, ничего не знаю. И скорее всего, не смогу узнать, если только вдруг не обнаружится его тело, и только тогда мне придется смириться с этим фактом. Но я не верю, что он вернется до моей смерти. Если он скрывался десять лет, может скрываться и еще пятнадцать или двадцать, пока не забудется все, чему положено быть забытым. Потому что в конце концов все забывается или становится безразличным тем, кто идет следом, кто приходит нам на смену. Наверняка я умру, так ничего точно и не выяснив. С одной стороны, очень жаль. С другой – мне повезет, потому что никто не успеет разубедить меня, и моя вера останется со мной.

Я была поражена. Значит, и он тоже строил свои догадки. И сколько лет это продолжается?

– Тебе и вправду так кажется? – спросила я.

Джек отвел глаза от деревьев и посмотрел на меня. Это был его обычный искренний взгляд.

– Вправду, вправду, вправду? – Он на миг замолчал, словно его одолевали сомнения. – Наверное, не стоило говорить тебе это, Берта, потому что у меня нет тому никаких доказательств. Не думай, что я знаю что-то, чего не знаешь ты. Зато у меня есть другое. Уверенность.

Он конечно же был прав, и конечно же не только старики, но и все мы имеем право отметать те недостаточно убедительные фрагменты реальности, которые огорчают нас, или приводят в отчаяние, или лишают последней надежды, или просто-напросто раздражают и мешают жить. Мы всегда можем сказать: “Мне это неведомо”, – когда нам что-то и вправду неведомо, хотя ведомо нам и на самом деле очень мало, то есть если мы что-то и знаем, то лишь потому, что услышали от кого-то, или прочитали в книгах, газетах и энциклопедиях, или почерпнули из Истории с ее хрониками и архивами, которым мы верим, поскольку они древние и вроде как прошли проверку временем, хотя и в былые эпохи врали наверняка не меньше, переворачивали факты с ног на голову и полагались в первую очередь на легенды. Мы ведь мало что видим своими глазами и мало при каких событиях лично присутствуем, а значит, почти ни о чем не должны судить с полной уверенностью, хотя и делаем это постоянно. Короче, не слишком трудно отрицать некий факт или существование некой вещи, если нам удобнее отрицать их, а мутность мира и наша плохая память (эфемерная, ненадежная, изменчивая) этому очень способствуют. Если человек, которым мы восхищаемся или которого любим, совершил гнусный поступок, обычно говорится: “Нет, это был не он (или не она), такого просто не может быть. Сперва мне показалось, что это был он, но, видно, я ошиблась. Я не очень хорошо рассмотрела, было темно, я волновалась и к тому же не надела очков. Я спутала его с кем-то похожим на него, вот в чем, наверное, все дело”. Поэтому очень хочется верить, что твой пропавший без вести сын, самый младший из твоих детей, до сих пор жив. Приам собственными глазами видел гибель своего старшего сына Гектора от копья и потому отправился к Ахиллу и молил того отдать ему изуродованное тело, чтобы предать земле; если Приам пошел на такое унижение, то только потому, что был уверен в смерти Гектора. Но если бы он не стал ее свидетелем, если бы ему просто принесли весть, что Гектор пал в бою где-то далеко, он, возможно, стал бы ждать его возвращения, посчитав слова очевидцев ошибкой: из-за плохой видимости на поле боя они толком ничего не разглядели и поспешили к нему с горестной новостью. Ведь не случайно существуют все эти слова и выражения: “подтвердить”, “удостоверить”, “доказать”, “проверить”, “сличить”, “засвидетельствовать подлинность”, “дать гарантии” и “увериться”. Они отнюдь не лишние и служат не для украшения, а помогают точнее разобраться в неоднозначных ситуациях.