Хавьер Мариас – Берта Исла (страница 60)
По правде сказать, я плохо слушала Тупру. Он перескакивал с пятого на десятое, но то, что сейчас растолковывал мне, имело свою цель: он обращался со мной как со вдовой, я должна была свыкнуться со своим новым положением, заинтересоваться юридическими вопросами и задуматься о будущих средствах существования для нашей семьи. Теперь я обычная вдова, которой следует как можно скорее получить соответствующие документы и должным образом все оформить, иначе мы столкнемся с серьезными проблемами. И тогда я смогу устроить свою жизнь, снова выйти замуж, если захочу, ведь он наверняка считает, что в моем возрасте и с моей внешностью претендентов у меня будет достаточно. А я, между прочим, заметила, как смотрит на меня он сам: в его взгляде было мужское одобрение, скрытое, конечно, но для меня очевидное; Тупра – большой любитель женщин и явно пользуется у них успехом, это сразу бросалось в глаза, ощущалось даже сейчас; небось проклинает все на свете за то, что познакомился со мной в таких прискорбных обстоятельствах, в роли вестника, принесшего новость, которая человека сокрушает, вгоняет в отчаяние, подчиняет себе все его чувства и все внимание, исключает любой флирт; сегодня у него точно ничего не получилось бы, так как слишком неподходящей была обстановка, да и вся ситуация в целом. Только это заставило его нажать на тормоза и отказаться от приятных планов, а вовсе не то, что я жена его близкого коллеги, потому что подобные типы особой щепетильностью не отличаются, для них, согласно их внутренним правилам, важно лишь сохранить в тайне все, что должно сохраняться в тайне и о чем следует помалкивать. Да, Тупра уже видел, как я повторно выйду замуж, если пожелаю, но не видел, что помехой тут может стать бремя, которое я несу на себе, – двое маленьких детей. Он готов помочь мне в любом случае, даже если Томас окажется дезертиром или перешел на сторону врага, то есть стал перебежчиком. Но скорее всего, Тупра уверен, что это не так, и предпочитает говорить о нем как об умершем, как об исторгнутом из мира, хотя формально обязан оставить мне тонкую нить надежды или маленькую щелку. Ничего нельзя сказать наверняка, пока не найдено тело, пока нет прямых свидетелей, а ведь Томас словно испарился, и никто не видел, как это произошло, никто даже точно не знает, когда это произошло.
Я по-прежнему стояла у балкона, повернувшись к Тупре спиной, по-прежнему боролась со слезами, которые туманили мне глаза, снова и снова глотала слезы. Наконец мне показалось, что я с ними вроде бы справилась. И услышала, как гость зажег сигарету, вытащенную из разрисованной египетскими картинками пачки.
– Если Томас когда-нибудь вернется, его деньги останутся нетронутыми, уверяю вас. Я не трону их, пока будет хотя бы малейшая надежда на то, что он жив. Даже если он отыщется где-нибудь в самом глухом уголке земного шара, – проговорила я, не глядя на Тупру.
– Я совершенно не ставлю под сомнение ваши намерения, Берта. Но не надо быть слишком наивной – любые намерения выполнимы лишь в меру возможностей. Вам ведь придется на что-то жить, тратить деньги. Этот самый восемьдесят девятый год, он еще далеко, девяностый и того дальше, а только тогда английский закон признает Тома умершим и вы будете получать от министерства положенную вам как вдове пенсию. Но было бы несправедливо, если бы предполагаемая вдова нашего сотрудника терпела лишения. И мы стараемся о таких вещах заботиться, мы не бросаем семьи погибших, а обеспечиваем их необходимыми средствами.
Я оборвала его. Слово “погибший” тяжелой плитой упало мне на душу, оно прозвучало констатацией факта. Однако я заговорила о другом:
– Вы сказали: девяностый год? Но это значит, что еще в нынешнем году вы имели контакты с Томасом, то есть в восемьдесят третьем? Разве он исчез не в восемьдесят втором? И это случилось не во время Фолклендской войны? Но тогда где? Скажите мне, ради бога, хотя бы это.
На сей раз я повернулась лицом к Тупре и сделала несколько шагов в его сторону. Он улыбнулся, словно его позабавила скорость, с какой я произвела расчеты, или же досаду вызвала собственная промашка: теперь-то он понял, насколько внимательно надо следить за своими словами. Но большого значения этому не придал, так как был отличным актером и умел увиливать от ответов.
– Нет, надо подождать, Берта. Подождать, пока мы как следует проанализируем все факты. Я вам об этом говорил. – И он продолжил как ни в чем не бывало: – Короче, для вас мы придумали следующее: вы будете числиться в качестве переводчицы, что более чем правдоподобно, в штате одной из международных организаций со штаб-квартирой в Мадриде – скажем,
– Но я понятия не имею, что такое
– Это Международный совет по оливковому маслу и Всемирная организация туризма, соответственно. – Он произнес эти названия по-испански весьма неуверенно, не сумев правильно расставить ударения. – Те, кто работают на них, как и на ООН или ее Продовольственную и сельскохозяйственную организацию и так далее, освобождаются от уплаты налогов, то есть назначенное им жалованье получают целиком, а оно не такое уж и маленькое, совсем не маленькое. Это льгота для служащих, которые часто живут за пределами родной страны, своего рода компенсация. Ваш случай иной, но вы все равно будете ею пользоваться. На самом деле вы будете числиться в штате, но вам не придется там даже появляться. Ведите свои университетские занятия, живите привычной жизнью. По нашим прикидкам, ваш доход не сократится, вам будет поступать примерно столько же, сколько официально платили Тому. В действительности чуть меньше, но вы это вряд ли заметите. Видите ли, ему время от времени полагались наградные наличными за особые заслуги, за выполнение трудного задания, особо важного и длительного, и те суммы формально вроде как не существовали. Их вы, по понятной причине, получать больше не станете. Обе организации имеют штаб-квартиры в Мадриде, как я сказал, и с их стороны возражений не последует, они уже свое согласие дали. С нами привыкли считаться во многих местах, что очень и очень удобно. Люди рады оказать нам услугу, если мы о чем-то попросим.
Опять и опять все те же непонятные “мы” и “нам”. Прежде они включали в себя и Томаса и продолжают включать после его смерти или исчезновения, после его дезертирства или предательства. Наградой ему стало сомнение в его судьбе или честное признание, что о ней ничего не известно, и я, видимо, должна им быть за это благодарна. Они могли просто умыть руки, ведь от погибшего нет больше никакой пользы, скорее он становится помехой: что ж, просто не повезло человеку. А вот если он объявится живым, то может стать очень ценным кадром.
– Вы хотите сказать, что мне будут платить за несделанную работу?
– Это лишний вопрос, Берта. Только не говорите, что вас это может смущать. Знали бы вы, сколько людей по всему миру получают жалованье за то, что они ничего не делают, за то, что числятся в административном совете или являются членами благотворительного фонда, посещают пару совещаний в год и что-то советуют, не давая никаких советов. На самом деле они получают деньги за то, что сидят себе тихо и помалкивают. Государства содержат паразитов, очень много паразитов. И таким образом сваливают с себя массу проблем и успокаивают недовольных, что считается полезным вложением. А в вашем случае такие выплаты более чем оправданны. Это вопрос справедливости. О чем тут говорить, если вы потеряли мужа, если ваш муж служил своей стране. Поверьте, данный вариант надо считать самым подходящим. Лучшим и самым простым.
Я опять повернулась к нему спиной и подошла к балкону. Но на сей раз открыла дверь и выглянула наружу. Бросила взгляд на темный памятник солдату Луису Новалю. “Если вы потеряли мужа… ” – сказал Тупра. Я действительно потеряла мужа независимо от того, жив он или давно покоится в земле. Я никогда больше его не увижу, скорее всего не увижу, наверняка не увижу. Никогда больше. И тут, уже не в силах сдержаться, я тихо заплакала, без всхлипов и стонов. Слезы хлынули, и я тотчас почувствовала, как мокрыми стали щеки, подбородок и даже блузка; я больше не могла сдерживаться. Да, именно так:
Тупра, естественно, сразу все заметил, но вместо того, чтобы сидеть на месте и ждать, пока я приду в себя, как поступил бы почти любой англичанин, он встал и медленно, спокойно, словно считая шаги – один, два, три, четыре и пять, – направился ко мне. Он вроде бы давал мне время остановить его словом или жестом, который значил бы “подождите”, или “оставьте меня”, или “оставайтесь там, где были”. Но в тот миг я была слишком несчастной и не могла отвергнуть человеческое сострадание, кто бы его ни проявлял. Я почувствовала легкое дыхание Тупры у себя на затылке, потом его руку у себя на плече – правую руку на моем левом плече, для чего он сперва рукой обвил мою шею, словно обнимал сзади, хотя это и не было объятием. Я уткнула лицо в его руку, ища утешения, и сразу же намочила ему рукав слезами. Но не думаю, что испортила Тупре костюм.