Хавьер Мариас – Берта Исла (страница 50)
– Тебе ведь не нравится, что Генрих выдал себя за другого человека, желая обманным путем что-то выведать, – сказала я. – Вернее, ты бы осудил его, если бы он потом наказал простодушного солдата. А как совместить это с тем, чем занимаешься ты сам, Томас? Как оправдать?
Он вскочил и быстро, в сильном гневе шагнул к балкону, словно ему было тошно находиться рядом со мной, прикасаться ко мне после моих слов. Он открыл балконную дверь, вышел, закурил и дважды затянулся, прежде чем ответить:
– Ты опять позволяешь себе недопустимые и ничем не оправданные сравнения, Берта. Плохо, что король, как ты выразилась, “внедрился” в ряды своих солдат, плохо именно потому, что это были его люди, его солдаты. Нельзя терять доверие к тем, кто готов отдать за тебя жизнь, кто тебе верен, нельзя подстраивать им ловушки. Король в душе и сам это знает, вот почему он не наказал Уильямса за дерзкие речи. Еще бы ему не знать! Ведь в той же пьесе он произносит перед боем свою знаменитую речь. Разве не там Генрих говорит солдатам, которые в численности уступают врагу: “Чем меньше нас, тем больше будет славы… Сохранится память и о нас – о нас, о горсточке счастливцев, братьев”?
– Да, – быстро ответила я. – В Криспианов день[34]. И добавляет: “Тот, кто сегодня кровь со мной прольет, мне станет братом”. А сколько человек наверняка считали братом тебя, чтобы вечером, или наутро, или через месяц обнаружить, что рядом был Иуда? С их точки зрения, конечно.
Его голос еще больше изменился, но теперь в нем звучал не столько гнев, сколько отчаяние, отчаяние человека, которого не понимают и который вынужден объяснять более чем очевидные вещи:
– Какое все это имеет отношение к моей службе, о которой ты, повторяю, не имеешь ни малейшего понятия. Ты что-то себе воображаешь, строишь какие-то догадки…
– Я и вправду точно ничего не знаю. Мы ведь твердо соблюдали наш договор. И мне не остается ничего другого, как строить догадки. Или ты хочешь, чтобы я отгоняла от себя вообще любые вопросы? Чтобы не думала, где ты, чем занимаешься, каким опасностям подвергаешься, кому и какие беды приносишь? И мне не нравятся, совсем не нравятся эти мои догадки. Но раз сам ты ничего мне не рассказываешь, я цепляюсь за домыслы. И поверь: выбор тут невелик. Что пришло в голову, то и пришло. То же самое можно сказать про любые мои страхи и тревоги. И про ревность – а ведь я ревную, хоть и знаю, да, знаю, что в теории для ревности нет повода, поскольку тебе приходится играть разные роли… – На самом деле я не нашла, что еще сказать, поэтому не закончила фразу. – Мои фантазии, они такие, какие есть, и ничего тут не попишешь. Дай мне зацепку, помоги избавиться от них, и у меня, возможно, что-нибудь получится. Но ведь я уже много лет живу в полном неведении, в одиночестве и пустоте.
– Если предположить, что я куда-то “внедряюсь”, как ты выражаешься, – ответил Томас с рассчитанной неспешностью, желая проявить уступчивость, но и почти наставительным тоном, – если предположить, что я куда-то “внедряюсь”, как это описывается в романах, то сей факт не имеет никакого отношения к тому, как я оцениваю спор короля Генриха с Уильямсом. Одно дело – внедряться в ряды врагов, и совсем другое – в ряды своих братьев, своих подданных. Никто же не станет упрекать солдата за то, что он в бою убивает противника, который, в свою очередь, пытается убить его самого – убить любым способом.
– Нет, тут нет ничего общего. Шпион, то есть внедренный человек, завязывает отношения с врагом, втирается к нему в доверие, прикидывается другом, а потом, если удается, наносит удар в спину. Любой солдат ведет себя совсем иначе – он не скрывает своей цели. Он ничего не выпытывает, никого не соблазняет, не предает. В нем нет коварства.
Томас рассмеялся, но сарказм в его смехе прозвучал как форма защиты. И смех получился слегка искусственным:
– Я никак не могу понять, Берта, против чего ты выступаешь. Против шпионажа? И что тебе в нем так уж не нравится? Не нравятся попытки разведать планы тех, кто намерен нам навредить или нас уничтожить? Не нравится, что срываются тщательно подготовленные теракты и убийства? Что мы не позволяем совершить их? Это часть защитных мер…
– Чтобы защитить кого и что? Королевство? – Наверное, он уже не помнил, что именно так сформулировал свою позицию какое-то время назад. Рассуждая про королевства, которые никогда не нападают сами, а всегда только защищаются.
– Да, это защита… – Он осекся, поскольку боялся впасть в излишний пафос. – Абсолютно то же самое, что сражение в открытом поле, или морской бой, или бомбежки, которых никто не ждал и не предвидел. Ты думаешь, там дело обходится без обманов и хитрых уловок? Есть вещь под названием “стратегия”, и другая – под названием “тактика”, и в обеих главную роль играют фактор неожиданности и внезапности, разные ловушки, диверсионные вылазки, маскировка, обманные маневры, строгая секретность и столь ненавистное тебе коварство. Сейчас мало кто использует это слово, может, уже успели и позабыть, что оно значит. Как ты считаешь, зачем нужны подводные лодки, господи боже мой? Их ведь никто не видит, правда? Зачем-то они нужны, тебе не кажется? Так оно есть, и так было с начала времен. Даже в бою при Фермопилах имелся некто внедренный – или шпион, называй как хочешь. А Троянская война? Как была одержана победа? Чем был знаменитый конь, если не хитрой ловушкой, отравленным подарком, чистым обманом? И вина лежала не на тех, кто оставил его у стен Трои, а на тех, кто втащил коня в город. Вина лежит на тех, кто повелся на обман, а не на тех, кто обманывает в силу обстоятельств, то есть вынужден обманывать. Оба лагеря это отлично знают, и ни тот ни другой никогда не станет пренебрегать подобными средствами. Во время войны нужно быть коварным, иначе не стоит в войну и впутываться.
Я вдруг почувствовала себя наивной дурочкой. Он был, конечно же, прав. Но мне все равно это не нравилось, его работа по-прежнему казалась мне подлой, во всяком случае, так я себе ее представляла. Более подлой, чем война.
– Нет, это совсем не то же самое. Экипаж подлодки не устанавливает
– И я от своих слов не отказываюсь, – ответил Томас, хотя мне показалось, что он успел пожалеть о столь однозначно высказанном мнении. – Эти несчастные солдаты, застигнутые врасплох, со страхом ожидавшие грядущего сражения, ничего общего не имеют с теми людьми, которыми занимается разведка, сегодняшняя разведка. Да, открытой, объявленной войны сейчас не ведется, но у нас есть враги. Лютые враги. Кроме того, война, она ведется всегда. Другое дело, что люди не видят ее, не имеют о ней никакого понятия, и так им живется спокойнее. А мы заботимся как раз о том, чтобы они ее не замечали. Ты не представляешь, сколько благих дел мы совершаем. – Он погасил сигарету и тотчас закурил новую. Томас уже не курил прежнюю марку “Маркович”, ее, кажется, перестали выпускать. Глядя на улицу, он добавил: – Поверь, эти типы настоящие ублюдки.
Такое грубое слово в его устах меня удивило, Томас нечасто употреблял подобные. И в этом вдруг прозвучала его личная, субъективная оценка. В конце концов, он их знал. Близко с ними общался, хотя порой, по настроению, мог прикрываться абсурдными теориями, словно еще верил в возможную неоднозначность своей работы.
– Но ведь то же самое и они думают про вас, про тебя. То же самое думали “социалы” про тех, кого задерживали, пытали и выкидывали в окна. Ублюдки.
– Ты опять ошибаешься. Я никогда не грозился поджечь ребенка на глазах у матери, могу поклясться. Всегда есть граница, которую нельзя переступать, всегда есть пределы дозволенного.
Каждый раз при воспоминании о той чудовищной паре меня охватывала дрожь. К счастью, они больше не появлялись после звонка Мэри Кейт якобы из Рима. После нашего с ней разговора я никогда не снимала трубки без легкого страха и затаив дыхание ждала, пока звонивший заговорит.
– А ты выяснил, кто они такие? Они действительно были членами ИРА?
– Не знаю, может, и были. И никогда не знал. Так оно лучше: некто скорее забудет про тебя, если и ты сам тоже о нем забудешь и не станешь напоминать о себе. Поверь, они навсегда выбросили нас из головы.
Он не в первый раз говорил о них с такой уверенностью. Когда-то давно я от него услышала: “Ничего подобного повториться просто не может”. И только теперь мне пришло в голову: а ведь нельзя исключать, что их убили – Мигеля и Мэри Кейт. Не исключено, что личности этой пары с точностью установили, их отыскали и убрали с дороги. Не сам Томас, хотелось бы верить (хотя во время своих долгих отлучек он запросто мог побывать и в Риме), а кто-то из этих “мы”, какой-нибудь коллега, вместе с которым он предотвращал несчастья. На самом деле было необъяснимо, почему супруги Руис Кинделан снова не дали о себе знать, как было обещано в конце нашего разговора, а я помнила его, словно он состоялся три дня назад: “Когда вернется Томас, не забудь с ним побеседовать, – инструктировала меня Мэри Кейт вроде бы беспечным, но непреклонным тоном. – То, что мы находимся далеко, не значит, что дело закончено. И решить его надо ко всеобщему удовлетворению”. А потом у нее хватило наглости передать поцелуи малышу, словно она старалась не дать мне забыть про тот “эпизод”. А так как я не верила, чтобы Томас и его шефы сразу до смерти перепугались и отменили все свои операции в Северной Ирландии (если она действительно входила в сферу их интересов), у меня мелькнула мысль, что Мигель и Мэри Кейт выбыли из игры только потому, что были уже мертвы, – пришлось прибегнуть к “настоящему убийству”, как и в былые времена. Вот почему Томас был уверен, что они забыли про нас “навсегда”. Но удивила меня, должна признаться, отнюдь не эта мысль, раньше не приходившая мне в голову, а моя собственная реакция на нее. Я вдруг поняла, что совершенно спокойно отношусь к тому, что проклятую парочку самым решительным образом ликвидировали. Они втерлись ко мне в доверие, обманули и угрожали жизни беззащитного ребенка – такое любую мать сделает безжалостной. И даже если в этом участвовал сам Томас, такой поступок не вызвал бы у меня ни ужаса, ни отвращения, как если бы я узнала, что он способен хладнокровно убить любого другого человека, допустим, незнакомого ему негодяя и врага. А вот если речь шла о Кинделанах, это было, пожалуй, приемлемо, справедливо, а может и похвально. Они вполне того заслуживали. Ведь и вправду есть границы, которые нельзя переступать. Кроме того, любой поступок – шаг к плахе и огню, и уже одним тем, что живем в нашем мире, мы рискуем ступить именно на такой путь, и с этим не поспоришь. А сколько шагов успели сделать Мигель и Мэри Кейт, или как их там звали на самом деле, за свою преступную жизнь? И тут я подумала: “Наверное, Томас заразил меня своим взглядом на вещи, как его самого заразил кто-то еще. Иногда достаточно просто слушать другого, чтобы подцепить заразу”. Но мне не хотелось признаваться ему в подобных мыслях, во всяком случае пока. Я все еще думала про короля Генриха: