Харриет Уокер – Новая девушка (страница 18)

Но знакомиться с ними все равно было страшновато. Когда Мэгги впервые уселась в кресло, которое все еще считала креслом Марго, в Нью-Йорке, она еще не представляла себе, что за цирк на колесах представляют из себя все эти показы — нечто среднее между ярмаркой и школьной экскурсией. Редакторы сидели группами, разбившись по странам. В этих группах они размешались по ранжиру, так что Мофф сидела в первом ряду, а Мэгги иногда к ней присоединялась. В основном же она занимала место во втором ряду прямо за спиной у Мофф. Такое месторасположение означало, что весь грядущий месяц она будет занимать это свое место среди одних и тех же редакторов или авторов.

Поняв это, Мэгги стала сама представляться окружавшим ее людям. И как только она это сделала, ледяные выражения на их лицах исчезли и сменились улыбками. Теперь ей со всех сторон кричали: «Привет, Мэгги!» и приглашали занять свободное место рядом. Она так и не поняла, были ли эти люди настолько стеснительными, что не могли представиться первыми, или же они считали, что Мэгги должна была знать их заранее, но стена между ними исчезла, как только Мэгги стала болтать и задавать вопросы. До того, как занять эту свою новую позицию, она считала себя чрезвычайно неуверенной в себе, но до этих из мира моды ей было далеко.

Что же касается других авторов или пиар-агентов, приглашавших ее на коктейли и обеды, то из них Мэгги за последние недели смогла сколотить настоящую банду. Вся эта жизнь на колесах была довольно странной и состояла наполовину из гламура и наполовину из каторжного труда. Она могла отправиться на коктейль, устроенный на территории частной виллы — бар был окружен статуями Посейдона и живыми изгородями, — при полном параде и на шпильках, а на следующий день сидеть перед тарелкой с пастой. Мэгги прихлебывала просекко, стоя на колоннаде эпохи Возрождения и наблюдая за дефиле моделей в вечерних нарядах в 11 вечера, а потом возвращалась в гостиницу и писала отчет о показе в лифчике и трусах, чтобы не запачкать платье, и закусывала кусочками салями прямо из нарезочной упаковки. Она бывала на мероприятиях вместе с женщинами настолько богатыми, что они путешествовали с личными парикмахерами, а собственные волосы сушила каждое утро прибором, похожим на деталь пылесоса.

И не успевала она привыкнуть к городу — к ранним завтракам в Нью-Йорке или к поздним показам в Милане, — как надо было ехать дальше. Хотя в промежутке между Нью-Йорком и Миланом Мэгги возвратилась в Лондон, ей казалось, что дома она не была вот уже несколько лет. Бальные залы в пятизвездочных гостиницах, королевские дворцы, корпоративные пентхаусы — Лондон Недели высокой моды не был ее Лондоном, несмотря на то, что удалось четыре ночи поспать в своей кровати.

Сутки между прилетом из Милана и «Евростаром»[20] Мэгги провела распаковываясь, проверяя гранки будущих публикаций, приводя в порядок свои кроссовки и вновь пакуя чемоданы.

Так что можно сказать, что до того вечера, когда она встречалась с Пенни и Марком Моро, ей некогда было вздохнуть. Интервью должно было состояться через несколько дней, но Пенни настояла на том, чтобы познакомить их за стаканчиком. Мэгги не знала, не будет ли слишком бестактно, если на встречу она наденет его новый костюм — она мечтала выйти в нем с тех самых пор, как курьер доставил его на дом.

Мэгги никогда раньше не носила такой красоты. Подложенные плечи пиджака сообщали ее походке ту самую свободу, которой ей всегда не хватало. Узкие, слегка расширенные книзу рукава доходили до косточек пальцев, и движения обретали томную грацию. Единственная пуговица подчеркивала самое узкое место талии. Брюки, сделанные из такой же невесомой шерсти, вытягивали ее коротковатые ножки до невероятной длины. Она надела их с высокими белыми кроссовками, предложенными Холли. Изучая себя в зеркале отделанной красным бархатом дамской комнаты в баре, Мэгги позволила себе самодовольно улыбнуться своему отражению.

Они поели в саду ресторана, который был известен каждому более-менее авторитетному жителю Парижа — их провели мимо очереди и усадили за угловой столик так, чтобы они были всем видны. Теперь и Мэгги стала одним из членов общества Красивых людей.

Позже перебрались в частный клуб, расположенный в особняке на Монмартре, где на террасе, идущей вдоль здания, под навесом стояли столики. Прежде чем присоединиться к Холли, Марку и толпе одетых в черное ассистентов с пронизывающими глазами, которых каждый из них притащил с собой, Мэгги постояла, наслаждаясь видом мерцающего и переливающегося внизу Города огней. Эйфелева башня, собор Сакре-Кёр, Дом инвалидов, Дефанс[21]…

Мэгги поправила прическу, стряхнула невидимую пылинку с пиджака. Она ощущала такое счастье и такую легкость на душе, что, казалось, могла взлететь прямо с края террасы. Это чувство не покидало ее с того самого момента, когда зажглись софиты на ее первом показе и первая модель выплыла на подиум. В какой-то момент в Милане Мэгги перестала думать о том, что занимает место Марго, и стала воспринимать его как свое собственное. И вот сейчас, в Париже, в самом стильном городе на Земле, она, наконец, произнесла вслух то, что не могла больше держать в себе:

— Я ни за что не хочу отдавать эту работу!

9

Марго

Новое послание Винни проникло в мой кокон, как раскаленный нож в масло.

Окружавший мир сократился до размеров декораций к мыльной опере: кухня, гостиная, спальня. Дни превратились в бесконечное и непредсказуемое перемещение между тремя точками в зависимости от потребностей дочери и моих собственных. Я тратила часы на кормление Лайлы на диване, на изучение ее пушистых волосиков, на запоминание вида ее длинных густых ресниц, отбрасывающих тень на розовые щечки, и на наблюдение за тем, как напоминающие бутон губки высасывают молоко из моей покрытой венами груди, которая сейчас казалась мне абсолютно чужой.

Теперь я массу времени проводила ничего не делая, чувствуя на животе уютный вес спящей малышки, поглаживая одной рукой ямку на шейке девочки, а другую отдав в распоряжение ее крохотной ручки, которая сжимала мой палец с удивительной для ее размеров силой. Первые две недели я замечала каждый вздох дочери, каждое облачко теплого воздуха, покидавшее ее губы, — для этого я помещала фалангу пальца под ее нос.

Проснувшись в середине ночи от голодного писка, доносившегося из плетеной корзинки рядом с нашей кроватью, я инстинктивно приготовилась к кормлению. Ждала мига пустоты, всегда наступающего при резком изменении состояния — когда ни о чем не думаешь и ничего не помнишь перед тем, как возвращаются сознание и память. Правда, о Лайле я не забывала даже во время самого глубокого сна (если вообще удавалось уснуть).

А у Винни бывают подобные моменты, прежде чем память возвращается к ней? Или Джек все еще живет в ее сознании так же, как Лайла живет в моем?

Меня восхищало то, что мое сердце бьется в другом теле — я чувствовала эту нашу связь, словно между нами была натянута струна. Правда, пока Лайле позволялось путешествовать не дальше рук Ника, покидая их, когда тот уходил утром, и возвращаясь в них после того, как приходил с работы. Он был совершенно опьянен дочерью, измучен любовью. Мы оба, соприкасаясь плечами, тряслись от беззвучного смеха, наблюдая, как Лайла спит — спит глубоким сном и при этом с самым серьезным выражением на личике. А когда она будила нас по ночам, я благодарила Бога за то, что могу снова взять ее на руки.

Даже по прошествии месяца мое сердце сжималось, когда я видела свою крохотную девочку. Перехватывало горло и исчезали все мысли каждый раз, когда я ее видела, — в животе порхали бабочки, будто перед свиданием с новым бойфрендом.

Лайла — мое лучшее свидание на свете!

Так что в тот момент, когда поступило сообщение, я была совершенно расслаблена. Когда размещала в Инстаграме фото Лайлы, спящей в автомобильном кресле по дороге из роддома домой, у меня не было никаких задних мыслей. И если до рождения дочки я еще сомневалась, стоит ли мне присоединиться к когорте сентиментальных личностей, делящейся в Сети фотографиями детей, то после появления Лайлы на свет я убедилась, что подписчики будут только рады возможности оценить ее ничем не омраченное совершенство. После этого Мэгги написала приятный комментарий, оказавшийся среди полсотни других.

Я как раз прижимала Лайлу к груди, сидя в бамбуковом кресле-качалке, когда раздался сигнал телефона. На этой неделе детка успокаивалась только тогда, когда ее клали одной щечкой на мое солнечное сплетение — ей хотелось лучше слышать биение сердца мамочки. Открывая телефон, я шевельнула бедром.

«Поздравляю. Могла бы предупредить, прежде чем выкладывать фото. Пожалуйста, не пытайся больше связаться со мной».

Черт, я совсем забыла о женщинах, которые выходят из больницы, унося меньше, чем они туда принесли…

Несколько дней после этого послания я ощущала тошноту. Конечно, нужно было предупредить Винни. Я и представить не могла, что не сообщу подруге о рождении Лайлы перед тем, как выложить ее первую в жизни фотографию.

И опять ты слишком зациклена на себе.

Я действительно забыла сообщить — или подсознательно избегала мысли об этом, потому что чувствовала себя виноватой в том, что мне повезло больше? Или я сознавала, что после стольких месяцев молчания могу нарваться на проявление враждебности? В любом случае я повела себя как трусиха и слабачка. И заставила Винни — пережившую трагедию мать без ребенка — почувствовать себя еще хуже.