Харпер Ли – Убить пересмешника (страница 61)
– Это не текущие события, Чарлз. Это реклама.
А вот Сесил Джейкобс знал, что такое текущие события. Когда настал его черед, он вышел к доске и начал:
– Старик Гитлер…
– Адольф Гитлер, Сесил, – поправила мисс Гейтс. – Когда о ком-нибудь говоришь, не надо называть его стариком.
– Да, мэм, – сказал Сесил. – Старик Адольф Гитлер расследует евреев…
– Преследует, Сесил…
– Нет, мэм, мисс Гейтс, тут так написано… Ну и вот, старик Адольф Гитлер гоняет евреев, сажает их в тюрьмы, отнимает все ихнее имущество и ни одного не выпускает за границу, и он стирает всех слабоумных.
– Стирает слабоумных? Стирает с лица земли?
– Да нет же, мэм, мисс Гейтс, ведь у них-то ума не хватает постирать да помыться; полоумный-то разве может содержать себя в чистоте? Ну и вот, теперь Гитлер затеял прижать всех полуевреев и не спустит их с глаз, боится, как бы они ему чего не напортили, и, по-моему, это дело плохое, такое мое текущее событие.
– Молодец, Сесил, – сказала мисс Гейтс.
И Сесил гордый пошел на свое место.
На задней парте кто-то поднял руку.
– Как это он так может?
– Кто может и что именно? – спросила мисс Гейтс.
– Ну, как Гитлер может взять да и засадить столько народу за решетку, а где же правительство, что ж его не остановят?
– Гитлер сам правительство, – сказала мисс Гейтс и сразу воспользовалась случаем превратить обучение в активный процесс; она подошла к доске и большими печатными буквами написала: ДЕМОКРАТИЯ.
– «Демократия», – прочла она. – Кто знает, что это такое?
– Это мы, – сказал кто-то.
Я вспомнила лозунг, который мне один раз во время выборов объяснял Аттикус, и подняла руку.
– Так что же это, по-твоему, Джин-Луиза?
– Равные права для всех, ни для кого никаких привилегий, – процитировала я.
– Молодец, Джин-Луиза, молодец. – Мисс Гейтс улыбнулась. Перед словом «демократия» она такими же большими печатными буквами приписала: У НАС. – А теперь скажем все вместе: у нас демократия.
Мы сказали.
– Вот в чем разница между Америкой и Германией, – сказала мисс Гейтс. – У нас демократия, а в Германии диктатура. Дик-та-ту-ра. Мы в нашей стране никого не преследуем. Преследуют другие люди, зараженные предрассудками. Пред-рас-су-док, – произнесла она по слогам. – Евреи – прекрасный народ, и я просто понять не могу, почему Гитлер думает иначе.
Кто-то любознательный в среднем ряду спросил:
– А как по-вашему, мисс Гейтс, почему евреев не любят?
– Право, не знаю, Генри. Они полезные члены общества в любой стране, более того, это народ глубоко религиозный. Гитлер хочет уничтожить религию, может быть, поэтому он их и не любит.
– Я, конечно, не знаю, – громко сказал Сесил, – но они вроде меняют деньги или еще чего-то, только все равно, что ж их за это преследовать! Ведь они белые, верно?
– Вот пойдешь в седьмой класс, Сесил, – сказала мисс Гейтс, – тогда узнаешь, что евреев преследуют с незапамятных времен, их даже изгнали из их собственной страны. Это одна из самых прискорбных страниц в истории человечества. А теперь займемся арифметикой, дети.
Я никогда не любила арифметику и просто стала смотреть в окно. Только один-единственный раз я видела Аттикуса по-настоящему сердитым – когда Элмер Дейвис по радио рассказывал про Гитлера. Аттикус рывком выключил приемник и сказал: «Ф-фу!» Как-то я его спросила, почему он так сердит на Гитлера, и Аттикус сказал:
– Потому, что он бешеный.
Нет, так не годится, раздумывала я, пока весь класс решал столбики. Один бешеный, а немцев миллионы. По-моему, они бы сами могли засадить его за решетку, а не давать, чтоб он их сажал. Что-то еще здесь не так… Надо спросить Аттикуса.
Я спросила, и он ответил – не может он ничего сказать, сам не понимает, в чем тут дело.
– Но это хорошо – ненавидеть Гитлера?
– Ничего нет хорошего, когда приходится кого-то ненавидеть.
– Аттикус, – сказала я, – все-таки я не понимаю. Мисс Гейтс говорит – это ужас, что Гитлер делает, она даже стала вся красная…
– Другого я от нее и не ждал.
– Но тогда…
– Что тогда?
– Ничего, сэр.
И я ушла, я не знала, как объяснить Аттикусу, что у меня на уме, как выразить словами то, что я смутно чувствовала. Может, Джим мне растолкует. В школьных делах Джим разбирается лучше Аттикуса.
Джим весь день таскал воду и совсем выбился из сил. На полу около его постели стояла пустая бутылка из-под молока и валялась кожура от десятка бананов, не меньше.
– Что это ты сколько всего уплел? – спросила я.
– Тренер говорит, если я через год наберу двадцать пять фунтов, я смогу играть, – сказал он. – А так быстрей всего поправишься.
– Если только тебя не стошнит, – сказала я. – Джим, мне надо у тебя кое-что спросить.
– Давай выкладывай. – Он отложил книгу и вытянул ноги.
– Мисс Гейтс хорошая, правда?
– Хорошая. Мы у нее учились, она ничего.
– Она знаешь как ненавидит Гитлера…
– Ну и что?
– Понимаешь, сегодня она говорила, как нехорошо, что он так скверно обращается с евреями. Джим, а ведь преследовать никого нельзя, это несправедливо, правда? Даже думать про кого-нибудь по-подлому нельзя, правда?
– Да, конечно, Глазастик. Какая тебя муха укусила?
– Понимаешь, мы когда в тот раз выходили из суда, мисс Гейтс… она шла по лестнице перед нами… ты, наверно, ее не видел… она разговаривала с мисс Стивени Кроуфорд. И вот она сказала – пора их проучить, они совсем от рук отбились, скоро, пожалуй, станут навязываться нам в мужья. Как же так, Джим, сама ненавидит Гитлера, а сама так противно говорит про наших здешних…
Джим вдруг рассвирепел. Он соскочил с кровати, схватил меня за шиворот да как тряхнет!
– Не хочу больше слышать про этот суд, не хочу и не хочу! Ясно? Не смей больше про это говорить, ясно? А теперь убирайся!
Я так удивилась – даже не заплакала. На цыпочках вышла из комнаты и как можно тише притворила за собой дверь, а то еще Джим услышит стук и опять разозлится. Я вдруг очень устала и захотела к Аттикусу. Он был в гостиной, я подошла и хотела взобраться к нему на колени.
Аттикус улыбнулся:
– Ты уже такая большая, что не умещаешься у меня на коленях. – Он прижал меня покрепче и сказал тихонько: – Ты не расстраивайся из-за Джима, Глазастик. У него сейчас трудное время. Я слышал, как он на тебя накричал.
Аттикус сказал – Джим очень старается что-то забыть, но забыть он не сможет, он может только до поры до времени об этом не думать. А немного погодя он опять сможет об этом думать – и тогда во всем сам разберется. И тогда он опять станет самим собой.
Глава 27
Как и говорил Аттикус, понемногу все уладилось. До середины октября все в Мейкомбе шло как обычно, только с двумя горожанами случилось два незначительных происшествия. Нет, три, и прямо они нас, Финчей, не касались, но немножко все-таки касались.
Первое – мистер Боб Юэл получил и почти сразу потерял работу, в тридцатые годы это был единственный случай, я никогда не слыхала, чтобы еще кого-нибудь, кроме него, уволили с общественных работ за лень. Короткая вспышка славы породила еще более короткую вспышку усердия, но его работа длилась не дольше его известности: очень скоро о нем забыли так же, как и о Томе Робинсоне. Тогда он опять стал аккуратно каждую неделю являться за пособием и, получая чек, угрюмо ворчал что-то насчет разных ублюдков, которые воображают, будто управляют городом, а честному человеку не дают заработать на жизнь. Рут Джоунз, которая выдавала пособие, рассказывала – мистер Юэл прямо говорил, будто Аттикус отнял у него работу. Она совсем расстроилась, даже пошла к Аттикусу в контору и все ему рассказала. Аттикус сказал – пускай мисс Рут не волнуется, если Боб Юэл желает обсудить это с ним, дорога в контору ему известна.
Второе происшествие случилось с судьей Тейлором. Судья Тейлор не посещал воскресную вечернюю службу, а миссис Тейлор посещала. Воскресные вечера судья Тейлор с наслаждением проводил один в своем большом доме, он уютно устраивался в кабинете и читал записки Боба Тейлора (с которым он хоть и не состоял в родстве, но очень был бы рад состоять). В один из таких вечеров судья упивался витиеватым стилем и цветистыми метафорами и вдруг услышал какое-то противное царапанье.
– Пшла вон, – приказал судья своей разжиревшей дворняге по имени Энн Тейлор.
Но никакой собаки в комнате не было, царапанье доносилось откуда-то со стороны кухни. Судья Тейлор, тяжело ступая, пошел к черному ходу, чтобы выпустить Энн, и оказалось – дверь веранды качается, будто ее только что распахнули. Какая-то тень мелькнула за углом, но кто это, судья не разобрал. Когда миссис Тейлор вернулась из церкви, муж сидел в кресле, погруженный в записки Боба Тейлора, а на коленях у него лежал дробовик.