Харлан Кобен – Не говори никому. Беглец (страница 20)

— Слышал. Не поздравил, извини.

— Поросенок.

— Не спорю. Ну хоть сейчас прими мои поздравления.

— Говори честно, что стряслось?

— Хочу задать тебе один вопрос.

— Какой?

— По поводу автокатастрофы.

Молчание.

— Ты помнишь ту аварию? Незадолго до смерти Элизабет?

Ребекка Шейес, лучшая подруга моей жены, не отвечала. Я кашлянул:

— Кто был за рулем?

— Что? — сказала она кому-то рядом с собой. — Погоди минутку. — Потом снова мне: — Слушай, Бек, я сейчас занята, давай созвонимся попозже?

— Ребекка…

Она бросила трубку.

Горе и впрямь облагораживает человека.

Серьезно, сейчас я гораздо лучше, чем был когда-то. Не зря говорят — нет худа без добра, и в моем случае добро очевидно. Не то чтобы оно стоило того, чем пришлось за него заплатить, но я, несомненно, стал гораздо терпимее к пациентам, к их жалобам и проблемам. А кроме того, научился отличать второстепенные в этой жизни вещи от действительно важных.

Забавно вспоминать, как здорово меня волновало, какой марки машину я вожу, в каком состою клубе, диплом какого университета будет висеть на стене моего офиса и тому подобная чепуха. Я и хирургом-то решил стать, потому что считал эту профессию престижной и хотел поразить так называемых друзей. Показать, что выбился в люди.

Правда, забавно.

Кое-кто мог бы возразить, что я просто-напросто повзрослел, достиг определенной зрелости. Что ж, в чем-то они правы. Однако главным рычагом изменений стало осознание того, что я теперь одинок и сам за себя отвечаю. Понимаете, мы с Элизабет были не просто парой, а каким-то единым существом. И та часть этого существа, которая звалась Элизабет, была такой хорошей, что я мог позволить себе немножечко побыть плохим. Как будто ее правильности с лихвой хватало на нас обоих.

Смерть близких — лучший наставник, что ни говори.

Не стану врать, будто горе научило меня таким вещам, которыми стоило бы поделиться со всеми. Это не так. Я могу до посинения повторять, что главная ценность в нашем мире — люди, что жизнь сама по себе богатство, что нужно научиться дорожить каждой мелочью и тому подобные избитые фразы — они не вызовут у вас ничего, кроме скуки и раздражения. Вы поймете, но не прочувствуете. Трагедия же вбивает эти понятия прямо в сердце. Горе не делает вас счастливее, горе делает вас лучше.

Мне до смешного часто хочется, чтобы Элизабет увидела меня такого, каким я стал. К сожалению, я не верю, что умершие действительно смотрят на нас с небес. Это лишь сказка, которой мы успокаиваем друг друга. Мертвые уходят навсегда. И все-таки меня преследует одна мысль — теперь я был бы достоин своей жены.

Более религиозный человек решил бы, что поэтому она и вернулась.

Ребекка Шейес была одним из лучших независимых фотографов Америки и печаталась в самых модных журналах. Особенно ей удавались фотографии мужчин. Ее часто нанимали профессиональные атлеты, желавшие, чтобы их мускулистые тела появились на обложках еженедельников в лучшем виде. Ребекка шутила, что добилась таких успехов путем «непрерывного и тщательного изучения предмета».

Фотостудию я нашел на Западной Тридцать второй улице, недалеко от вокзала Пенн-стейшн. Размещалась студия на втором этаже огромного, отвратительного вида склада. Внизу здание смердело лошадьми из Центрального парка, которые вместе с прогулочными колясками оккупировали весь первый этаж. Я вышел из грузового лифта, двинулся вдоль по коридору и почти сразу же увидел Ребекку.

Она торопливо шла мне навстречу; тощий, одетый в черное ассистент тащил за ней в ручках-палочках два алюминиевых чемодана. На голове у моей старой знакомой развевались буйные локоны; ее огненная шевелюра никогда не поддавалась ни стрижкам, ни укладкам. Огромные зеленые глаза горели, и вообще: если Ребекка и изменилась за прошедшие восемь лет, то я этого не заметил.

Увидев меня, она почти не замедлила шага.

— Не сейчас, Бек.

— Сейчас.

— У меня съемка. Давай попозже?

— Не давай.

Ребекка затормозила, шепнула что-то своему похоронного вида помощнику и повернулась ко мне:

— Хорошо, пойдем.

Мы прошли в студию с высокими потолками и белыми цементными стенами, битком набитую светлыми зонтиками и черными ширмами. По полу, куда ни глянь, змеились провода. Ребекка тут же завертела в руках коробку с пленками, притворяясь занятой.

— Расскажи мне об автокатастрофе.

— В честь чего, Бек? — Она открыла коробку, поставила ее на стол, закрыла, открыла опять. — Мы почти не общались… сколько, восемь лет? И вдруг ты являешься и говоришь: вынь да положь то, что уже давно быльем поросло!

Я скрестил руки на груди и ждал.

— В чем дело? Столько времени прошло — и вдруг?..

— Расскажи.

Ребекка старательно отводила глаза. Волосы ее совсем растрепались, закрыв пол-лица.

— Мне не хватает Элизабет, — неожиданно грустно сказала она. — И тебя тоже.

Я не ответил.

— Я звонила.

— Знаю.

— Хотела утешить тебя. Чем-то помочь.

— Прости.

Мне в самом деле стало стыдно. Ребекка так дружила с Элизабет! Пока мы не поженились, они вместе снимали квартиру. Я мог бы перезвонить ей тогда, поговорить или даже пригласить в гости, но…

Горе эгоистично.

— Элизабет говорила, что вы угодили в небольшую аварию, — начал я. — Она сидела за рулем и нечаянно отвлеклась. Это правда?

— Какая теперь разница?

— Есть разница.

— Какая?

— Чего ты боишься, Ребекка?

Теперь молчала она.

— Так была авария или нет?

Ее плечи внезапно ослабли, с них будто сняли какой-то невидимый и все же очень тяжелый груз. Глубоко вздохнув, Ребекка опустила голову:

— Не знаю.

— Как это не знаешь? Тебя что, там не было?

— Вот именно. Ты тогда уехал, Бек, а она пришла ко мне однажды вечером, вся в синяках. Я спросила, что случилось, Элизабет рассказала про аварию и умоляла соврать, будто мы были вместе, если кто начнет интересоваться.

— А кто-нибудь интересовался?

Ребекка наконец-то подняла глаза:

— Я думаю, она имела в виду тебя.

Я попытался переварить услышанное.

— Так что же случилось на самом деле?

— Я не спрашивала. Да она бы и не рассказала.