Харлан Кобен – Ищи дурака (страница 2)

– Не хочу, чтобы какие-то ее частицы оставались на мне. Понимаешь, о чем я? – И потом полчаса отмывался в душе.

У капитана Куинна были и наверняка есть до сих пор большие проблемы по части близости.

В ту нашу первую ночь мы с тобой некоторое время валялись на диване, обнимаясь и целуясь, а потом ты уснула, а может, отключилась, я до сих пор не знаю, что именно произошло. Все это время мы оставались полностью одеты. Я хотел уйти, но потом подумал, что это будет неправильно, как-то невежливо, что ли, поэтому закрыл глаза и попытался устроиться поудобнее и сделать вид, что я тоже сплю.

Когда с утра ты проснулась, то улыбнулась мне и сказала:

– Я рада, что ты все еще здесь.

– И я тоже, – отозвался я.

Тогда ты взяла меня за руку и повела в душ. О дальнейшем я с вашего позволения умолчу.

Через два дня мои товарищи уехали в Севилью. Я пересекся с ними на вокзале в Малаге, чтобы попрощаться. Капитан Куинн своими громадными ручищами сжал мои тощие плечи и, посмотрев на меня с высоты своего роста, сказал:

– Если успеешь натрахаться за ближайшие три дня, присоединяйся к нам в Севилье. Четвертый и пятый день мы будем в Барселоне. На шестой день пересекаем границу и поедем по югу Франции.

Куинн продолжал в том же духе, пока я не напомнил ему, что, вообще-то, это я занимался организацией нашей поездки, покупал билеты и бронировал хостелы, так что прекрасно осведомлен о том, где и когда они будут. Он торопливо, но крепко меня обнял. Остальные члены команды на прощание обменялись со мной тычком кулаками. После этого они пошли на посадку, а я остался на платформе провожать их взглядом.

А знаешь, Анна, что забавно? Никого из них я никогда больше не видел.

Холден позвонил мне один раз, потому что тогда я служил в полиции – теперь уже нет, – а его сына арестовали за участие в пьяной драке в баре. Но мы с ним не виделись. Как и с Мики, и со Скаем, и с Шаком. И даже с капитаном Куинном.

Я никогда больше не видел никого из них.

Но до конца жизни буду задаваться вопросом, как сложилась бы моя жизнь, если бы я тогда решил не отклоняться от маршрута и поехал вместе с ними в Севилью.

И как тогда сложилась бы твоя жизнь.

Я не могу не думать об этом, Анна.

Наверное, мы не были влюблены друг в друга. Это был короткий курортный роман. Дело не в том, что ты разбила мне сердце. Уж лучше бы разбила, честное слово. Это я как-нибудь пережил бы. Не в первый раз и не в последний. Несколько лет спустя меня постигла куда более тяжелая утрата, но в истории с Николь, по крайней мере, у меня была возможность поставить точку.

Но не с тобой, Анна.

Я не могу об этом не думать.

Как бы сильно мне ни хотелось поставить точку.

Это был наш пятый день вместе. Мы договорились, что я переберусь из хостела к тебе. Я был на седьмом небе от счастья. Мы не вылезали из ночных клубов. Мы пили. Мы постоянно принимали наркотики. Не знаю, какие именно. Я никогда не был заядлым тусовщиком, но, раз уж тебе хотелось тусоваться, я готов был тусоваться. Почему нет? Можно же хоть иногда оторваться по полной? У тебя был собственный поставщик – голландец чуть постарше нас по прозвищу Базз. Шипастый фиолетовый ирокез на голове, кольцо в носу и множество веревочных браслетов на запястьях. Покупкой всегда занималась ты сама. Это было твое желание. Вы с Баззом встречались на углу за отелем «Эль Пуэрто». Я помню, как вы что-то обсуждали шепотом, и порой эти обсуждения казались мне довольно бурными. Я полагал, что вы торговались, прежде чем ты украдкой совала Баззу деньги, а он тебе свой товар.

Что я тогда понимал? Я был молодой и наивный.

Потом мы шли в какой-нибудь очередной клуб. Часа в три ночи возвращались в твою квартирку. Занимались любовью. Скорее отключались, чем засыпали. Просыпались не раньше полудня. Выкатывались из постели и шлепали на пляж.

Ополоснуться, повторить.

Последнюю ночь я помню не очень хорошо.

Не кажется ли тебе это странным? Я помню, что мы вернулись в ночной клуб, где познакомились, он назывался «Дискотека пальмерас», но не помню ни как мы выходили оттуда, ни как шли в горку до твоей многоэтажки, – почему ты вообще жила в квартире, а не в отеле или хостеле, как все наши ровесники? почему у тебя не было ни соседок, ни подруг, ни каких-либо других знакомых в Фуэнхироле, кроме этого Базза? почему мне не пришло в голову задать тебе все эти вопросы? – зато хорошо помню, как на следующий день меня разбудило горячее испанское солнце.

Я лежал в твоей постели. Я помню, как застонал, когда солнце ударило мне в лицо, сообразив, что если его лучи падают под таким углом, то уже по меньшей мере полдень, а мы снова забыли задернуть шторы.

Я поморщился, заморгал и поднял руку, чтобы прикрыть глаза.

Вот только рука у меня почему-то была мокрая. Вся в чем-то влажном и липком. И я что-то сжимал в пальцах.

Я медленно поднес это что-то к глазам.

Нож.

В руке у меня был нож.

Весь покрытый липкой кровью.

Я повернулся в твою сторону.

И закричал.

Некоторые ученые полагают, что звук никогда не смолкает полностью, а становится все тише и тише, постепенно затухает, замирает до тех пор, пока наш слух не может уже его уловить, но никуда не исчезает, и если бы мы могли сидеть совершенно тихо и неподвижно, то слышали бы его до скончания века.

Ощущение от этого крика было именно такое.

И порой даже сейчас, в ночной тишине, я до сих пор слышу слабое эхо того крика.

Глава 1

Двадцать два года спустя

Я стою за деревом и методично снимаю номерные знаки автомобилей на телевик. На парковке яблоку негде упасть, так что начинаю я с самой дорогой машины – вот уж не ожидал увидеть рядом с этой помойкой «бентли» – и двигаюсь по списку дальше.

Я не знаю, сколько времени у меня в запасе, прежде чем выйдет мой объект, состоятельный мужчина по имени Пейтон Бут. Минут пять, возможно, десять. А фотографии я делаю вот зачем. Я отправлю их доверенной сотруднице в Департамент транспортных средств. Она пробьет номера и узнает адреса электронной почты владельцев. А потом разошлет им фотографии и пригрозит оглаской, если они не переведут деньги на анонимный аккаунт в «Cash App». Всего-то пятьсот долларов. Нет смысла жмотиться. Если они не ответят – а девяносто процентов именно так и поступают, – на этом все и заглохнет, но на оставшихся десяти процентах мы зарабатываем достаточно, чтобы дело того стоило.

Что поделать, такие уж сейчас времена. Каждый выживает как может.

Я расположился в другом конце сквера и выгляжу как бродяга, бомж или бездомный. Я забыл, как нынче полагается политкорректно их называть, поэтому спрашиваю у Дебби.

– «Люди, переживающие бездомность», – отвечает та.

– Серьезно?

– Можно еще «люди, не имеющие постоянного жилья». И то и другое не сахар.

– А ты какое название предпочитаешь?

– Богиня.

Богиня Дебби утверждает, что ей двадцать три года, но выглядит она моложе. На жизнь Дебби зарабатывает, целыми днями простаивая перед разными, назовем их так, «мужскими клубами» – к слову о политкорректных эвфемизмах – и со слезами на глазах крича: «Папочка, зачем?» – каждому мужчине, который входит или выходит. Начала она этим заниматься развлечения ради – Дебби нравится смотреть, как некоторые мужчины краснеют и бледнеют, – теперь же многие завсегдатаи здороваются с ней и время от времени подбрасывают двадцатку.

– Я делаю это в качестве упражнения в капитализме и этике, – сообщает она мне.

– Это как?

– Ну, с капитализмом все и так понятно.

У Дебби хорошие зубы. Среди тех, кто живет на улице, такое встретишь нечасто. Волосы у нее вымыты. На голых руках не видно следов от уколов.

– Ты зарабатываешь деньги, – говорю я. – А что с этикой?

Ее нижняя губа дрожит.

– Иногда какой-нибудь малый слышит меня и бросается прочь. Как будто мне удалось его образумить. Напомнить ему, каким человеком он должен быть. И кто знает, может быть, если бы какая-нибудь девочка крикнула это моему папочке, если бы какая-нибудь девочка сделала что-нибудь… что угодно, чтобы он не ходил по таким местам…

Она умолкает. Потом опускает глаза, несколько раз смаргивает и дрожит губой.

Я некоторое время внимательно смотрю на нее, потом говорю:

– Хнык-хнык.

Моргание и дрожь немедленно прекращаются.

– Что?

– А ты думала, я куплюсь на слезливые россказни о тяжелом детстве? – Я качаю головой. – Я был о тебе лучшего мнения.

Дебби со смехом тычет меня кулаком в плечо:

– Черт, Кирс, ты, наверное, был отличным полицейским.