Харитон Мамбурин – Псалом дробовика (страница 20)

— Подождите, — нахмурилась вампиресса, наскоро заглотив чашку крови, нацеженную из руки блондина, — Я не поняла. Эти придурки что, штрафники, что ли? С какой стати они нарываются⁈ Их что, уволят из католиков? Предадут анафеме, если они ничего не вынюхают⁈

— Нет, просто на карьере в Ватикане можно будет поставить крест, гм, — задумался Марий над своей шуткой, а затем, улыбаясь, развел руками, — Но с этим мы уже разобрались. Теперь они сами по себе… и давайте уже есть!

— Да! — горячо поддержала его вампиресса, взглянув на часы, — Давайте пожрем! А то нам выходить скоро!

— Куда выходить⁈ — тут же сделала большие глаза кицуне.

— Нас ждут в гости. Скажите, вы когда-нибудь хотели погладить медоеда?

Интерлюдия

— Ты⁈ — это всё, что она успела выдавить из себя перед тем, как мачете воткнулся женщине в плечо, разрубая ключицу.

— Я! — оскалился он, отпуская рукоять клинка и пиная жирную тушу пяткой в живот. Эффект это вызвало слабый, слишком уж несопоставимы были весовые категории, но кто сказал, что нельзя продолжить?

— Я! Я!! Сволочная шлюха! — продолжал он остервенело вдалбливать тяжело раненную женщину внутрь её жилища, — А ты кого ждала⁈ А⁈ Кого⁈

Удар, удар, еще удар. Пока она, схватившаяся за рану, не упрется в стену, сползя по ней с отвратительным звуком скрежетнувшего по твердому дереву клинка. Как тот хорошо вошёл! Даже не хочет выходить!

Человек, с силой захлопнув шаткую дверь, присел на корточки перед своей жертвой, тяжелой дыша и глядя в её мутнеющие от боли глаза. Его переполняли эмоции, в основном гнев. Жаркий, слепящий, заставляющий всё нутро трястись, гнев.

Чувство предательства.

— Мы приняли тебя, сука, мы уважали тебя, старая трусливая мразь! — он не говорил, а почти рычал, — Ты жила, упиваясь дарами бедняков, обманывая их и утешая своими лживыми словами! Мы считали тебя одной из нас! А что ты сделала, Сола⁈ А?!! Где Мадж, Крепо, Лад Уд⁈ Куда увезли наших стариков, Сола⁈ С кем теперь разговаривать моему отцу⁈ Как ему теперь жить⁈

— Ч-что…? Я не понимаю… Син Па…? Какой… отец…? — еле слышный сип он уловил, поняв, что Мама Сола почти ничего не соображает. Из раны на плече негритянки кровь не просто шла, она струилась как из вскрытого горла молодого поросенка.

Вид этой льющейся жидкости почему-то оказал умиротворяющее влияние на напавшего. Даже он, не получивший нормального образования, понимал, что Мама Сола — всё, гарантированный труп. Ничто и никто не успеет её спасти.

— Да-да, я Син Па, и у меня есть отец… — присев на корточки перед умирающей, представился мужчина, — О нем все забыли, о бедном безумном дураке, давно забыли, до твоего прихода, жирная тварь. Старики не забыли. Те самые, которых сегодня забрали люди в костюмах. Такие, знаешь, те люди, которых ты всегда ненавидела. Под которых легла. Без этих старых пней моему отцу будет совсем худо, Мама Сола. Как ты могла так поступить с нами? Что они тебе сделали?

— Ак… — глаза лживой колдуньи закатились, и полное тело начало дергаться в судорогах.

— Тьфу! — сплюнул, разгибаясь, убийца, — Даже не дала выговориться! И какой ты после этого целитель душ?!!

С влажным чавканьем выдернув мачете, он небрежно обтёр его об цветастое платье агонизирующей женщины, после чего покинул хижину и ушёл в джунгли, не оглядываясь. Правду Син Па не собирался озвучивать вслух даже здесь, в глухом лесу, где не могло быть лишних ушей. Она жгла его изнутри, с самого подросткового возраста, но он привык с этим жить. Сейчас же ему предстояла долгая дорога пешком в Апсародай. Требовалось срочно сделать кое-что важное.

Сомчай, его старый безумный отец, потерял рассудок очень давно, много лет назад, оставшись на пепелище одной из деревень, сожжённых белыми. Вместе с деревом, бумагой и шкурами сгорела и мать Син Па, решившая по какой-то надобности выйти из лесного укрытия, навестить соседей. Потерявший голову от горя, Сомчай забрал младенца и ушел на север острова, к двоюродной сестре. Там он медленно варился в своей ненависти к пришлым, решив воспитать сына мстителем.

«У белых внутри всё сложно, похоже на машину или трактор», — говорил он подрастающему Син Па, — «Тебе не нужно быть умным, нужно просто узнать, что сломать так, чтобы они ушли или подохли».

Что сказать? Он вырос мстителем при сходящем с ума отце, но, при этом, совершенно бессильным. Одна задушенная по молодости метиска, заплатить которой за секс Син Па было нечего, не считалась… да вообще ничем не считалась. Они всем народом были как беззубые псы, покорно склоняющие головы в присутствие белых хозяев. Так он хотел бы думать, только новые хозяева острова не считали их даже псами. Просто… ничем. Пустым местом, живностью вроде бесполезных обезьян.

Это он понял очень хорошо. Наверное, именно ничтожество тайцев Басолана перед захватчиками их острова и помогло Син Па остаться тем, кем он был. Не уйти, бросив дурного отца на произвол судьбы, а продолжить с ним нянчиться, ухаживать, слушать. А тот глупел день ото дня, теряя волю к жизни и осмысленность поведения. Порывался даже кидаться на людей с палкой, из-за чего пришлось его связывать. Им обоим было одинаково невыносимо видеть, как белые просто живут. Ездят на автомобилях, которые редко какая деревня целиком смогла бы купить, моются каждый день в чистой воде, имеют холодильные ящики для продуктов, в которых еды может быть на целую неделю. Все это можно было заработать, знай ты язык, умей считать, понимай мир… их, белых, мир. Не простое существование бывших хозяев острова.

Они просто были никому не нужны. Син Па знал, что всё могло быть иначе. Совсем иначе. Деньги. Доходы от тысяч кораблей, приходящих в местных порты, от оружия, наркотиков, рабов. Всё это должно было достаться им, тайцам. На эти деньги они выстроили бы дома, школы, имели бы холодильные шкафы, забитые пищей. Их дети выучились бы, став из жалких варваров, выброшенных на обочину дороги, цивилизованными богатыми людьми… Но они проиграли. Деньгам, оружию, уму белых.

Проиграли и были выброшены.

Всё изменилось пять лет назад. Син Па подвизался на контрабанде какой-то ерунды, а оказалось, что это совсем не ерунда, и что группка местных работяг, решившая подзаработать, перешла дорогу китайцам. Их взяли на воде, перестреляв всех как собак. Он попытался спрятаться, не вышло, один из китайцев, одетый в дорогой костюм, углядел пузыри, которые пускал выживший контрабандист-неудачник, желавший удрать под водой. Его не убили, а просто связали и бросили, оставив в ночи рядом с китайцем-щеголем. У того оказалось дело к Син Па.

Китайцу нужны были люди, которых никто не будет искать.

О, таких всегда было много.

Он находил, связывал, сваливал на лодку, отвозил к острову, где и оставлял в зарослях. Там же он забирал деньги. Син Па не был рад такому занятию, но и не особо жалел тех, кто подвернулся ему под руку. Если все были выкинуты на обочину, то что толку лить слёзы? Однако, даже он, черствый и жестокий, воспитанный отцом-фанатиком, как-то раз не выдержал, отвезя китайцу уже с целый десяток людей. Он рассказал всё единственному человеку в своей жизни, Сомчаю. Своему родителю. Тот, пребывая в себе лишь наполовину, не стал ругать сына, презирать его или проклинать. Он потребовал отвезти его на тот остров, а затем сам, хромая, ушёл куда-то вглубь. Син Па ждал отца двое суток и, наконец, дождался. Тот вернулся бледным, иссушенный, страдающий от жажды и голода, сказав:

— Я останусь тут жить. Ты привезешь еще двадцать душ так, чтобы китаец не узнал. Тогда всё наладится. Басолан снова станет нашим.

— Как⁈ — обомлел тогда Син Па.

— Я расскажу тебе потом.

Потом. После двадцати других жизней. Это будет цена за то, что Сомчай сядет в лодку сына не просто безумным и бессильным стариком, но телом, одержимым мощным колдовством. Проклятием, убивающим негодяев.

Оно будет долго зреть, долго пропитывать Сомчая, долго нашептывать старику, режущему идолов из чурбачков. Эти идолы Син Па будет разносить и прятать по всему Старому городу. Закапывать их, дарить, прятать. Просыпаться и засыпать с мыслями о своем народе, а затем, раз в пару недель, вновь выходить на охоту за людьми для китайца, который так ничего и не узнал. Впрочем, Син Па тоже ничего не знал, он быть может, даже разуверился в том, что слышал от Сомчая, но отец на несколько лет стал почти вменяемым, нормальным. Он говорил, он рассуждал, он постоянно резал новых идолов. Вскоре у старика из-за старых травм отнялись ноги, но это уже было неважно по его словам. Правда, иногда голос становился неестественным и глаза заливало чернотой… но приход старых боевых друзей, с которыми Сомчай слегка восстановил отношения, убирал эти приступы.

Теперь их забрали. Теперь отец Син Па, вместилище древнего проклятия, которое должно убивать преступников и убийц, выкручивая их воспоминания, окончательно погаснет разумом. Хуже того, старики могут проболтаться. Именно им Сомчай когда-то подарил первых, наиболее искусно вырезанных, идолов. «В знак памяти о Басолане, который помним только мы».

Этого допустить нельзя. Белые, конечно, ничего не поймут, но могут начать охотиться за идолами, а это сломает всё.

Син Па шёл уверенно, не торопясь, тщательно выверяя собственные силы. Его ждала долгая дорога, а затем сразу, без передышки, несколько краж со взломом. Ему стоило заняться этим сразу, но ярость на чернокожую предательницу, чье имя он услышал, когда забирали одного из стариков, была слишком велика. Без регулярно навещающих его приятелей, Сомчай окончательно утратит разум и тогда…