Харитон Мамбурин – Грешник в сутане (страница 39)

Виткевич произвел хорошее впечатление на Бернса, который нашел его «вполне достойным джентльменом, приятным, умным и хорошо осведомленным». В дополнение к языкам Центральной Азии русский бегло говорил по-турецки, по-персидски и по-французски. Бернс был несколько удивлен, узнав, что Виткевич уже трижды побывал в Бухаре, тогда как сам он добрался туда лишь однажды. В общем, у них нашлось много тем для беседы, помимо того деликатного вопроса, из-за которого они оба очутились в Кабуле. Судьба сложилась так, что эта встреча оказалась единственной, хотя при более счастливых обстоятельствах Бернсу явно хотелось бы почаще видеться со столь необыкновенным человеком. Но, как он объяснял, это было невозможно, «иначе относительное положение двух наших стран в этой части Азии истолкуют неверно». Вместо того оба соперника за внимание Доста Мухаммеда в грядущие критические недели внимательно следили друг за другом.

Когда Виткевич только прибыл в Кабул, Дост Мухаммед еще не получил ультиматум лорда Окленда, и звезда Бернса очень высоко сияла на небосклоне Бала-Хиссара. Русского офицера приняли холодно и без особых формальностей, о чем его заранее предупреждал Симонич. Более того, поначалу его и вовсе содержали под домашним арестом, а Дост Мухаммед советовался с Бернсом по поводу достоверности верительных грамот Виткевича, уточнял, действительно ли тот направлен царем и подлинное ли письмо русского императора. Он даже велел доставить это письмо в дом Бернса, чтобы англичанин его проверил (наверняка правитель понимал, что копия письма менее чем через час будет на пути к лорду Окленду в Калькутту). Именно тогда, как утверждал позднее Мессон, Бернс совершил принципиальную ошибку, позволив честности взять верх над целесообразностью.

Убежденный, что письмо — содержавшее гораздо больше, чем изъявления доброй воли, — и вправду от царя Николая, Бернс сообщил об этом Досту Мухаммеду. Мессон же был уверен, что это подделка, составленная либо Симоничем, либо самим Виткевичем для придания русской миссии большего веса в соперничестве с англичанами. Когда Бернс указал на русскую императорскую печать внушительного вида на письме, Мессон отправил слугу на базар, чтобы тот купил пачку русского сахара, «на дне которой, — как он утверждал, — мы обнаружили точно такую же печать». Но, добавлял Мессон, было уже поздно. Бернс пренебрег своим единственным шансом обезоружить соперника, не позволив афганцам, по саркастическому замечанию Мессона, «воспользоваться выгодой своих сомнений».

После ультиматума Окленда все начало меняться. Официально Дост Мухаммед продолжал относиться к русской миссии прохладно, но Бернс понимал, что его собственная позиция с каждым днем слабеет, а положение Виткевича становится все более многообещающим. В Кабуле даже ходили шепотки, что Виткевич предлагал от имени Доста Мухаммеда отправиться к Ранджиту Сингху, тогда как Бернс столкнулся с неприятной задачей — по настоянию лорда Окленда потребовать от старого друга формального отказа от притязаний на Пешавар. Если считать Мессона надежным свидетелем, Бернс, как он писал, пребывал в глубочайшем отчаянии и сетовал, что Индия не в состоянии оценить долгосрочную пользу дружбы с Достом Мухаммедом. Но ни он, ни Мессон не знали, что у генерал-губернатора и его советников уже зрели применительно к Афганистану совсем другие планы, в которых Досту Мухаммеду места не было.

21 апреля 1838 года кости были брошены. Вместо того чтобы отправить Виткевича обратно, на чем настаивал Окленд, Дост Мухаммед со всеми мыслимыми знаками уважения и дружбы принял русского в своем дворце за стенами крепости Бала-Хиссар. Виткевич, готовый пообещать афганцам луну с неба, лишь бы вытеснить из Кабула англичан, переиграл соперника, просто дождавшись нужного срока. Бернсу оставалось покинуть Кабул и доложить начальству в Индии о неудачном, по его мнению, исходе миссии. 27 апреля, после прощальной аудиенции у Доста Мухаммеда — обе стороны выразили взаимные сожаления, а афганец заявил, что его расположение к британскому другу остается неизменным, что бы ни случилось, — Бернс и его спутники отбыли восвояси. В следующий раз он вернулся в афганскую столицу уже при совершенно иных обстоятельствах.

Если кому-то и казалось, что в Кабуле Виткевич выиграл, то по всему Афганистану старания русских успехом не увенчались. Вопреки заверениям, которые дал персидскому шаху Симонич, Герат после многих недель напряженных боев упорно отказывался капитулировать. Граф не учел одно обстоятельство: незадолго перед тем как персы осадили город, за стены проскользнул переодетый молодой английский младший офицер, который и занялся организацией обороны Герата.

Глава 14. Герой Герата

Измазав лицо красителем, чтобы кожа потемнела, и выдавая себя за мусульманского проповедника, лейтенант Элдред Поттинджер из политического департамента Ост-Индской компании прибыл в Герат 18 августа 1837 года для обычной разведывательной работы в рамках Большой игры. Он и не подозревал, что проведет в городе больше года. Племянника ветерана игры полковника Генри Поттинджера в возрасте 26 лет отправили в Афганистан для сбора разведданных. Он уже посетил Пешавар и незадолго до прибытия туда Бернса побывал в Кабуле, причем его маскировку не разоблачили. В столице Камран-шаха он успел провести всего три дня, когда по базарам поползли пугающие слухи о том, что из Тегерана на город движется многочисленная персидская армия во главе с самим шахом. Для честолюбивого молодого офицера с авантюрной жилкой, каким был Поттинджер, ситуация открывала множество возможностей. Он решил остаться и понаблюдать за развитием событий.

Прослышав о наступлении персов, Камран, который вел военную кампанию на юге, немедленно поспешил обратно на защиту столицы. В юности он был великим воином: говорили, что одним ударом клинка он разрубал пополам овцу, а стрела из его лука пробивала насквозь корову. Но с годами шах погряз в пороках, стал много пить, и ныне реальная власть принадлежала его визирю Яр-Мухаммеду, превосходившему, по слухам, жестокостью самого Камрана. Незамедлительно распорядились схватить и казнить всех, чья лояльность вызывала сомнения, особенно тех, кого подозревали в связях с персами. Сельским жителям велели собрать урожай и перевезти все зерно и прочую снедь в город. Все остальное, что могло пригодиться врагу, включая плодовые деревья, подлежало уничтожению; чтобы убедиться, что все сделано как надо, отправили отряды солдат. Одновременно начались восстановительные работы на массивных, преимущественно глинобитных крепостных стенах Герата, которые от времени и запустения опасно обветшали. В довершение всего перекрыли все выходы из города, чтобы помешать лазутчикам покинуть Герат и передать врагу сведения о подготовке к обороне.

До этого времени Поттинджер не раскрывал своего присутствия городским властям, вполне довольствуясь скромной ролью наблюдателя. Но однажды на базаре ему на плечо легла чья-то мягкая рука и послышался шепот: «Вы — англичанин!» По счастью, человеком, раскрывшим его обман, был старинный друг Артура Конолли, врач из Герата, с которым они вместе путешествовали семь лет назад. Более того, он бывал в Калькутте и мог распознать европейца, даже если тот выкрасил лицо. Врач посоветовал Поттинджеру пойти к Яр-Мухаммеду и предложить тому свои услуги, упирая на познания в современном осадном искусстве. Визирь встретил англичанина радушно: да, жители Герата сумели отбить несколько прежних нападений персов, но было ясно, что на сей раз все обстоит куда серьезнее. Дело было не только в том, что на службе у шаха теперь состоял русский генерал, а в его армии имелся отряд бежавших в Персию русских дезертиров. Гератская кавалерия, отправленная беспокоить передовые отряды врага, вернулась с жалобами на то, что противник использует непривычную тактику. Вместо обычной разбросанной массы войск, прежде уязвимой для набегов афганской конницы, шли компактные отряды под защитой артиллерии — и под командованием русских.

Решающая роль Поттинджера в защите Герата прояснилась лишь впоследствии, когда в городе появились другие британские офицеры, побеседовавшие с теми, кто пережил десятимесячную осаду. В официальном отчете руководству лейтенант принизил собственный вклад и ни словом не упомянул о своем мужестве, зато критически охарактеризовал других, в особенности Яр-Мухаммеда. Однако выяснилось, что Поттинджер вел дневник, и из этого дневника историк сэр Джон Кэй позднее собрал по кусочкам красочный рассказ о тех волнующих событиях для своей знаменитой книги «История войны в Афганистане». Позднее дневник был утрачен вследствие пожара в кабинете Кэя.

Военные действия начались 23 ноября, когда войска шаха при поддержке артиллерии яростно атаковали город с запада. «По мере их продвижения вперед гарнизон отвечал вылазками, — читаем у Кэя. — Афганская пехота сражалась за каждый дюйм, а кавалерия висела на флангах персидской армии. Но они не могли отвоевать позиций, которые неприятелю удалось занять». Началась осада. Кэй писал, что она велась «в духе беспощадной ненависти и дикой бесчеловечности… каждая сторона старалась превзойти другую жестокостью и мстительностью». Один из варварских методов, введенных Яр-Мухаммедом для поднятия духа войск, состоял в том, что головы убитых персов отрезали и приносили для проверки, а затем, сея в рядах врагов страх, выставляли на всеобщее обозрение во рвах вдоль земляных валов. «За эти кровавые трофеи исправно вознаграждали, — записывал Поттинджер, — так что, вполне естественно, солдаты очень старались добыть побольше голов». Сам человек военный, он воспринимал эту практику как отвратительную и контрпродуктивную: вылазки афганцев проваливались, потому что воины вместо выполнения боевых задач слишком увлекались отрезанием голов.