Харитон Мамбурин – Грешник в сутане (страница 31)

Затем, в сопровождении Бернса, он двинулся осматривать парадную карету и пятерку тяжеловозов, терпеливо ждавших снаружи на жаре. Явно польщенный столь щедрым даром английского монарха, Ранджит не скрывал восторга перед придворными, когда перед ним проводили одну лошадь за другой. Наутро Бернс со спутниками присутствовали на военном параде, где в линию выстроились пять полков пехоты. Ранджит пригласил Бернса осмотреть войска, одетые в белую форму с перекрещенными черными ремнями и вооруженные ружьями работы местных мастеров. Потом полки прошли перед гостями махараджи парадным маршем «с точностью и мастерством, — отмечал Бернс, — совершенно не уступающим точности и мастерству наших индийских войск». Ранджит задал ему множество вопросов на военные темы, в частности, справился, как британские войска действуют против вражеской артиллерии.

Всего Бернс и его спутники провели у Ранджита в гостях почти два месяца. Устраивались бесчисленные военные парады, пиры и прочие развлечения, включая длительные застолья вместе с Ранджитом с поглощением «адского варева» местной перегонки, к которому махараджа был в высшей степени неравнодушен. Выступала труппа из сорока кашмирских танцовщиц, переодетых мальчиками, — похоже, одноглазый правитель (глаз он потерял, переболев оспой) питал к тем пристрастие. «Это, — говорил он Бернсу, доверительно подмигивая, — еще один мой полк, и болтают, что это единственный полк, в котором я не могу добиться дисциплины». Когда девушки, одна прекраснее другой, закончили танец, их увезли на слонах — к большому разочарованию молодого Бернса, также падкого на местных красоток.

За развлечениями оставалось достаточно времени для серьезного обсуждения политических и торговых вопросов — истиной цели прибытия миссии. Бернса поразил до глубины души этот высохший и морщинистый старый сикх, который, несмотря на свой малый рост и непривлекательную внешность, пользовался почетом и уважением среди местных воинственных людей, любой из которых возвышался над ним на две головы. «Природа, — писал Бернс, — в самом деле пожалела для него своих даров. Он потерял один глаз, лицо его было обезображено оспой, рост не превышал пяти футов и трех дюймов». Однако, когда махараджа повелевал, все вокруг почтительно внимали. «Никто не осмеливался заговорить без его знака, — отмечал Бернс, — хотя в целом собрание больше походило на базар, чем на двор первого здешнего властелина».

Подобно всем местным правителям, Ранджит мог быть беспощадным, хотя и утверждал, что за все время своего долгого правления никогда и никого не отправил на смерть. «Хитрость и умение примирять, — писал Бернс, — были двумя главными орудиями его дипломатии». Но как долго старик останется у власти? «Ничуть не исключается, — записывал Бернс, — что срок правления этого вождя близится к концу. Его грудь узкая, спина согнута, а ноги иссохли». Англичанин опасался, что ночные попойки способны подорвать любое здоровье, однако любимый алкогольный напиток махараджи — «более жгучий, чем самое крепкое бренди», — казалось, не причинял Ранджиту никакого вреда. Ранджит Сингх прожил еще восемь лет — к большому облегчению руководителей компании, которые видели в нем жизненно важное звено в обороне внешних границ Индии и могучего союзника в противостоянии русским захватчикам.

Наконец, в августе 1831 года, нагруженные подарками и похвалами Бернс и его спутники вернулись на британскую территорию у Ладхианы, передового гарнизона компании в северо-западной Индии. Там у Бернса случилась короткая встреча с человеком, судьба которого оказалась тесно связанной с его собственной. Афганский правитель в изгнании шах Шуджа мечтал о возвращении утраченного трона и свержении узурпатора, «жуткого и презренного» Доста Мухаммеда. На Бернса этот человек меланхолического вида, у которого уже проявлялась склонность к полноте, впечатления не произвел. «Из того, что мне удалось узнать, — писал он, — вряд ли шах обладает достаточной силой, чтобы самостоятельно отвоевать кабульский трон». Вдобавок Бернсу казалось, что Шуджа лишен личных качеств и политической прозорливости, необходимых для объединения такого непокорного народа, как афганцы.

Неделю спустя Бернс прибыл в летнюю столицу правительства Индии Симлу, где доложил о результатах своей миссии генерал-губернатору лорду Уильяму Бентинку. Он сообщил, что Инд судоходен для плоскодонных судов, торговых и военных, вплоть до Лахора на севере. Итогом его доклада стало решение разработать план судоходства по этому крупному водному пути, чтобы английские товары могли полноценно конкурировать с русскими в Туркестане и по всей Центральной Азии. Бентинк поручил Генри Поттинджеру, ныне полковнику на политической службе, начать переговоры с эмирами Синда относительно провоза товаров по их территориям. С Ранджитом Сингхом, как докладывал Бернс, все должно быть гладко: он дружественно настроен по отношению к англичанам и понимает, что ему самому выгодна эта транзитная торговля. Начальники Бернса были в восторге от результатов первой миссии лейтенанта. В особенности ликовал генерал-губернатор, выбравший Бернса по рекомендации сэра Джона Малкольма. Он хвалил Бернса за «усердие, старание и сообразительность», с которыми тот выполнил свою деликатную задачу. В возрасте 26 лет Бернс оказался на пути к вершинам карьеры.

Завоевав внимание и доверие генерал-губернатора, Бернс выдвинул собственную идею второй, более амбициозной экспедиции. Предстояло разведать еще не нанесенные на карту пути в Индию к северу от тех, каковые в прошлом году изучал Артур Конолли. Бернс предложил сначала отправиться в Кабул, где ему хотелось завязать дружеские отношения с главным соперником Ранджита Сингха, Достом Мухаммедом, и одновременно оценить силу и обученность афганских вооруженных сил, а также уязвимость столицы. Из Кабула он намеревался пройти перевалами Гиндукуша, а потом переправиться через Окс и добраться до Бухары. Там он надеялся провернуть операцию, схожую с кабульской, и вернуться в Индию через Каспийское море и Персию с множеством ценных военных и политических разведывательных сведений для своих начальников. Идея поражала новизной и размахом — многие путешественники до того уже посещали Кабул или Бухару, но никому еще не удавалось посетить оба города сразу.

Бернс ожидал встретить немалое противодействие этим планам, причем не только из-за своего невысокого чина, но и из-за чрезвычайной опасности региона. Поэтому для него стало приятным сюрпризом, когда в декабре 1831 года генерал-губернатор сообщил, что идея одобрена и он может отправляться в путь. Вскоре Бернсу удалось выяснить причины такого решения. При всем желании он не сумел бы подыскать лучшего времени для подобных предложений. Новый лондонский кабинет министров-вигов во главе с лордом Греем начал, как и тори до них, испытывать затруднения в связи с растущим в Европе и в Передней Азии влиянием русских. «Правительство Англии, — писал Бернс сестре, — напугано намерениями России и желает направить какого-нибудь умного офицера для сбора сведений о странах, граничащих с Оксом и Каспийским морем… Я же, ничего о том не зная, добровольно вызвался совершить именно то, чего они хотели».

Он незамедлительно принялся составлять план экспедиции и подобрал подходящих спутников — одного англичанина и двух индусов. Во-первых, к нему присоединился врач Бенгальской армии Джеймс Джерард, тяготевший к приключениям и обладавший богатым опытом путешествий по Гималаям. Что касается индусов, одним был блестяще образованный кашмирец по имени Мохан Лал, бегло говоривший на нескольких языках, что, несомненно, окажется полезным, когда понадобится вникать во всевозможные восточные тонкости (еще этому человеку надлежало записывать все факты, которые экспедиции удастся собрать). Второй индус, которого звали Мухаммед Али, был опытным топографом Ост-Индской компании, сопровождал Бернса в поездке по Инду и успел доказал свою полезность. Кроме этих троих, Бернс взял с собой личного слугу, с которым не расставался почти с самого прибытия в Индию одиннадцать лет назад.

17 марта 1832 года путешественники пересекли Инд возле Аттока, повернулись спиной к Пенджабу, где ранее наслаждались гостеприимством и покровительством Ранджита Сингха, и приготовились вступить в Афганистан. «Пришлось избавиться почти от всего нашего имущества, — записал Бернс, — и расстаться с многими привычками, которые стали для нас второй натурой». Они избавились от своей европейской одежды и надели афганскую, обрили головы и покрыли их тюрбанами. Под длинными развевающимися одеждами висели на перевязях сабли. При этом никто не пытался выдать себя за местного: они представлялись европейцами, которые возвращаются домой в Англию сухопутным путем. Их целью было раствориться в общей массе населения и тем самым не привлекать нежелательного внимания. «Я одобрил это решение, — объяснял Бернс, — так как замаскироваться под местных жителей нечего было и рассчитывать, ибо еще ни одному европейцу, когда-либо путешествовавшему в этих краях, не удавалось избежать подозрений и редко кто сумел остаться неразоблаченным».

Наибольшей угрозой виделось нападение грабителей, поэтому денежное довольствие экспедиции поделили между ее членами, которым велели спрятать средства на теле. «Вексель на пять тысяч рупий, — писал Бернс, — обернули вокруг моей левой руки, дабы он сошел за азиатский амулет». Паспорт и рекомендательные письма схожим образом поместились на правой его руке, тогда как мешочек с золотыми монетами висел на поясе под одеждой. Было решено, что Джерард не станет бесплатно потчевать местных лекарствами, не то это может создать превратное впечатление об их богатстве. В Афганистане, где каждый мужчина носит оружие и жаждет завладеть собственностью чужестранцев, нельзя было расслабляться ни на миг.