Харитон Мамбурин – Грешник в сутане (страница 24)

Внутренний рынок был слишком мал и беден, чтобы поглотить быстро возраставшую массу производимых товаров, тогда как в Европе и Америке британские конкуренты, пользуясь более совершенными технологиями, имели возможность торговать значительно дешевле. Однако в Центральной Азии, у порога России, лежал обширный потенциальный рынок, где пока не наблюдалось никакой конкуренции. Англичан следовало выдворить из Центральной Азии любой ценой и заполнить базары древнего Шелкового пути исключительно российскими товарами. Для Санкт-Петербурга Большая игра оборачивалась одновременно как проникновением на новые рынки, так и политической и военной экспансией; особенно это было заметно в ранние годы, когда флаг с двуглавым императорским орлом неизбежно следовал за караванами с русскими товарами. Столь неумолимое проникновение сумел предугадать с британской стороны только Муркрофт. Здесь, в далекой Бухаре, он впервые столкнулся с российской угрозой лицом к лицу, узрев на базарах обилие русских товаров.

Разумеется, Муркрофт предполагал, что перед русской миссией 1820 года стояли более широкие задачи, чем сугубо коммерческая разведка. Как выяснилось позднее, миссии вменялось также составить детальные планы оборонительных сооружений Бухары, а также разузнать по возможности военную, политическую и прочую обстановку. Один из членов миссии, немец по происхождению, доктор Эверсман[56] предпринял едва ли не самоубийственную попытку проникнуть переодетым в столицу и, смешавшись с подданными эмира, подслушать местные сплетни (имелось обоснованное опасение, что миссию и ее охрану захотят держать за городскими стенами). Эмир согласился принять русских, но те предпочитали не рисковать, памятуя о предательстве, которое привело к безжалостному истреблению Хивинской экспедиции. Поэтому, помимо кавалерии и пехоты, миссию сопровождали два могучих артиллерийских орудия: при необходимости они быстро бы разнесли глинобитные стены Бухары, ее дворцы и мечети.

Поход протяженностью в 1000 миль через степь и пустыню оказался суровым испытанием для людей и для животных. Большая часть лошадей пала задолго до того, как русские достигли земель эмира. Хотя казахи, через чьи земли пришлось идти, не доставили им особенных хлопот, в одном месте экспедиция наткнулась на сотню валявшихся в пустыне трупов — это были останки бухарского каравана, подвергшегося нападению разбойников. Находка предостерегала относительно печальной участи, ожидающей русские караваны, если алчных казахов не привести предварительно к повиновению. Через два с лишним месяца от начала пути экспедиция добралась до первой бухарской крепости, а на следующий день им встретился предусмотрительно отправленный навстречу эмиром караван со свежими фруктами, хлебом и кормом для лошадей. Вряд ли на что-то подобное могли рассчитывать силы вторжения, вздумавшие наступать с севера. Четыре дня спустя разбили лагерь перед воротами Бухары и стали ждать приглашения эмира.

Тут-то Эверсману и представился шанс отличиться. Пользуясь всеобщим возбуждением из-за прибытия «урусов», он под видом купца умудрился проскользнуть незамеченным в город и найти жилье в караван-сарае. Когда члены миссии и их сопровождение расположились в кишлаке за городскими стенами, этот таинственный персонаж, о котором мало что известно[57], принялся собирать сведения обо всем, от военных подробностей до сексуальных наклонностей жителей Бухары. Позднее он писал: «Не удерживай меня приличия, я мог бы изложить поистине немыслимые факты». Видимо, в Бухаре творилось распутство, затмевавшее «даже Константинополь». По словам Эверсмана, местные не имели понятия об «утонченных чувствах» и жаждали сексуальных удовольствий, причем их не страшили жестокие кары, настигавшие тех, кого ловили при удовлетворении «чудовищных и преступных желаний». Сам эмир не был исключением. Как сообщал доктор, в городе, где воочию наблюдались «все ужасы и мерзости Содома и Гоморры», он, в дополнение к своему гарему, наслаждался услугами «четырех или пяти развращенных до предела существ».

Маскировка Эверсмана, точные детали которой неизвестны, оказалась, судя по всему, исключительно убедительной, ибо даже тайная полиция эмира, повсюду имевшая своих информаторов, за весь трехмесячный срок пребывания доктора в Бухаре ничего не заподозрила. Но сам он прекрасно понимал, сколь опасную игру ведет. По его воспоминаниям, невинного вопроса или простой прогулки по улицам было достаточно, чтобы привлечь к себе нежелательное внимание. Всю разведывательную информацию, которую удавалось собрать за день, приходилось записывать «ночью и скрытно». Однако в конце концов везение доктора закончилось. Некий местный житель, знавший его по Оренбургу, опознал Эверсмана и выдал тайной полиции. Эверсман намеревался передать все свои заметки одному из членов миссии, а сам хотел присоединиться к каравану, который двинется в Кашгар в китайском Туркестане, и продолжить сбор сведений для империи. Но его предупредили, что, едва он покинет город и лишится защиты миссии, с ним расправятся.

Эмир, даже убедившись в двуличии русских, не желал портить сердечные отношения, которые установились у него с могущественным северным соседом. Видимо, именно поэтому Эверсмана предполагали устранить тихо, когда его путь разойдется с остальной миссией. Так что доктор поспешно изменил планы и вернулся в миссию, которая успешно выполнила поставленные задачи (включая тайное составление плана городских стен) и теперь пережидала зиму — самое противное время года в Центральной Азии, — чтобы отправиться обратно в Оренбург.

10 марта 1821 года под заверения в нерушимой дружбе русские покинули столицу эмира, из которой он правил страной, по размерам почти равной Британским островам. Пятнадцать дней спустя они оставили за спиной рубеж его владений. Оставалось лишь сожалеть, как и Муравьеву в Хиве, что они ничем не могли помочь соотечественникам, которых обнаружили в Бухаре среди рабов. Некоторые из них столь долго находились в рабстве, что фактически забыли родной язык. «Глядя на нас, — писал один из членов миссии, — они не могли сдержать слез». При всем сострадании члены миссии мало что могли сделать для этих несчастных, разве что сообщить об их судьбе, как поступил и Муравьев, и уповать на то, что однажды Центральная Азия перейдет под управление России, а эти жестокие варварские обычаи будут навсегда запрещены.

Если Санкт-Петербург действительно вынашивал мысли о захвате Бухары, устремления оказались тщетными. Минуло еще четыре десятилетия, прежде чем Бухара подпала под власть русского царя. Однако Муркрофту опасность возвращения русских с победоносной армией представлялась достаточно реальной. Сам будучи в Бухаре, где его радушно принял эмир, Муркрофт сделал два неприятных открытия. Во-первых, на базарах предпочитали товары русского производства, даже если они уступали по качеству тем, которые он со спутниками привез в Бухару, преодолев столько трудностей и опасностей. Во-вторых (и это тоже обескураживало), быстроногих и выносливых лошадей, о которых он столько мечтал, во владениях эмира не нашлось.

Вконец удрученный этой неудачей, Муркрофт решил вернуться домой до того, как перевалы в северную Индию по зиме занесет снегом. Прихватив с собой тех немногих лошадей, которых удалось заполучить, он и его спутники двинулись обратно по той же дороге, по которой пришли. Однако, переправившись уже через Окс, Муркрофт решил предпринять последнюю попытку купить лошадей — в отдаленной деревушке, расположенной в пустыне на юго-западе. По слухам, там они еще водились. Оставив Требека и Гатри в Балхе, он с горсткой людей отправился в путь. Больше его живым никто не видел.

Судьбу Муркрофта и его отряда много лет окружала тайна. Официально он умер от лихорадки, датой смерти считается 27 августа 1825 года. Ему было под 60 лет — по индийским меркам совсем старик; до исчезновения он несколько месяцев подряд жаловался на боли в сердце. Его тело, слишком разложившееся, чтобы установить причину смерти, вскоре доставили обратно в Балх, где и похоронили. Через некоторое время умер Гатри, а за ним скончался и Требек; внешне обе смерти выглядели как вызванные естественными причинами. Однако затем умер переводчик экспедиции, долго проработавший бок о бок с Муркрофтом. Эта череда смертей казалась чрезмерной для простого совпадения, и по Индии поползли слухи, будто англичан убили — скорее всего, отравили русские агенты. Другая версия, гораздо менее сенсационная, состояла в том, что европейцев прикончили, желая завладеть их имуществом. По мнению биографа Муркрофта доктора Олдера, ветеринар почти наверняка скончался от какой-то лихорадки; возможно, его волю к жизни окончательно сломил тот факт, что в кишлаке, с которым он связывал остаток своих надежд, тоже не оказалось лошадей желанной породы.

Но есть в этой истории еще один поворот. Более двадцати лет после предполагаемой даты смерти Муркрофта двое французских миссионеров, успешно добравшихся до расположенной в 1500 милях к востоку Лхасы, до того как их выдворили из Тибета, услышали там любопытную историю. Мол, среди местных десяток лет прожил англичанин по фамилии Муркрофт, выдававший себя за кашмирца. Только после его смерти по дороге в Ладакх правда открылась: в его доме нашли карты и планы Запретного города, каковые, видимо, и составлял этот таинственный чужестранец. Ни один из французских священников никогда прежде не слыхал о Муркрофте, но они писали, что кашмирец, утверждавший, будто прислуживал тому, подтвердил историю тибетцев. Когда отчет об их странствиях в 1852 году впервые был опубликован на английском языке, это сообщение вызвало в Великобритании настоящую сенсацию. Возник вопрос, действительно ли разложившееся тело, погребенное в Балхе, принадлежало Муркрофту — или кому-то другому.