Харитон Мамбурин – Грешник в сутане (страница 19)

Когда до столицы осталось всего тридцать миль, Муравьев отправил вперед двух человек: одного к хану, чтобы известить о своем прибытии, а второго — со сходным посланием — к ближайшему военачальнику. Ему хотелось заблаговременно рассеять наиболее дикие слухи — мол, он идет в авангарде военного отряда, направленного царем отомстить за предательскую резню 1717 года. Когда выбрались из пустыни и достигли окружавших столицу оазисов, Муравьеву бросилось в глаза, сколь ухоженными выглядят здешние кишлаки. «Поля с богатейшими жатвами поражали меня противоположностью своею с теми, которые видел накануне в пустыне, — писал он. — В самой Германии не видал я такого рачения в обрабатывании полей, как в Хиве… Я ехал по прекрасным лужайкам между плодовыми деревьями, множество птиц увеселяло меня пением». Все эти сведения он, незаметно для окружающих, заносил в путевой дневник.

Муравьев собирался въехать в Хиву на следующее утро, но уже через несколько миль караван нагнал запыхавшийся всадник, который велел от имени хана остановиться и ждать скорого прибытия двух высших придворных чиновников. Вскоре те показались вдали, сопровождаемые вооруженной охраной. «Старший из них был роста малого… с длинной седой бородой, походил на обезьяну, несколько заикался, говорил скоро и из всякого слова видим был злой его нрав и алчность к деньгам». Он носил имя Ат-Чапар, что в переводе означало «лошадь, скачущая галопом»; официальной функцией этого человека было ездить по стране и распространять приказы хана. Его спутник, высокий, «с маленькой бородкой, но с благородной и скромной осанкой», был старшим офицером хивинских вооруженных сил. Ат-Чапар пообещал Муравьеву, что хан примет его на следующее утро, но объяснил, что до того времени нужно подождать в небольшой крепости, расположенной в нескольких милях отсюда.

Стены крепости, высотой 20 и длиной 150 футов, были сложены из обмазанных глиной камней. Само укрепление имело форму квадрата со сторожевыми башнями на каждом углу. «В крепостцу был только один въезд в большие ворота, которые запирались огромным висячим замком», — отмечал Муравьев. Предоставленная ему комната оказалась темной и грязной, но обеспечивала желанное укрытие от палящего зноя. Принесли еду и чай и позволили гулять по крепости, однако за ним неотступно следовал стражник. Капитану понадобилось не слишком много времени, чтобы понять, что он стал узником. Он не знал, что кто-то заметил, как он исподтишка делал записи, и известие об этом быстро достигло ушей хана. Прибытие русского посланца само по себе вызывало беспокойство, а уж когда стало ясно, что это лазутчик, оно обострилось пуще прежнего: того и гляди он приведет целую армию. Вообще прибытие Муравьева вызвало растерянность во дворце, среди советников хана возникли разногласия по поводу того, что с ним делать.

Хан проклинал туркменских спутников Муравьева за то, что те не убили и не ограбили капитана еще в пустыне, тем самым избавив Хиву от любого участия в этом деле и возможного осуждения. Духовный наставник-кази предлагал вывезти русского в пустыню и закопать живьем в песок, но хан возразил, что русские об этом все равно узнают, и тогда не замедлит последовать наказание в виде карательной экспедиции. В конце концов все согласились, что Муравьев успел многое выяснить и от него следует каким-то образом избавиться. Но как именно? Будь какой-то способ сделать это так, чтобы русские никогда не обнаружили виновных в гибели капитана, хан не мешкал бы ни мгновения. Однако поднаторевшие в таких делах хивинцы теперь были поставлены в тупик.

После семи недель нервотрепки, пока Муравьев томился в крепости, наконец сочли, что хану нужно увидеться с русским и попытаться выяснить, в чем состоит его игра. Муравьев между тем уже отчаялся выбраться живым и строил хитроумные планы побега через пустыню — верхом в сторону персидской границы. Тут ему сообщили, что хан примет его во дворце. На следующий день в сопровождении вооруженной охраны его доставили в Хиву. «Не доезжая 5 верст до города начинаются сады, в коих поделаны улицы и видно множество маленьких крепостей, в которых живут помещики, — вспоминал капитан позднее. — Перед въездом в город вид становится очень приятен. Высокая каменная окружающая его стена, над коей возвышается огромный купол мечети бирюзового цвета с золотым шаром, и множество садов, не позволяющих даже видеть всей его обширности, представляют прекрасную картину».

Появление чужестранца вызвало сенсацию среди горожан, которые сбежались со всех сторон, чтобы взглянуть на чужака в русской офицерской форме. Огромная толпа сопровождала капитана по узким улицам до отведенного ему уютного дома; некоторые даже пытались вслед за ним войти внутрь, но были безжалостно отогнаны хивинской стражей. Тогда впервые Муравьев заметил, что среди недоверчиво разглядывавшей его толпы были русские — несчастные жертвы работорговцев. Позднее он писал: «Между прочими видел я несколько несчастных русских, которые, снимая шапки, просили меня вполголоса об их спасении». Воспоминание об этих потерянных душах терзало Муравьева до конца его дней, но помочь им он никак не мог, ибо его собственное положение оставалось шатким и он сам вполне мог оказаться в числе пленников. Даже теперь, хотя отчасти дела поправились, с него не спускали глаз и шпионы хана постоянно подслушивали под дверью.

Передав во дворец письмо Ермолова и подарки, Муравьев два дня спустя получил известие, что вечером он должен явиться к хану. Нарядившись по всей форме (его предупредили, что появление с саблей будет расценено как нарушение этикета), он отправился во дворец. Вооруженные дубинками охранники шагали впереди, свирепо прокладывая путь в толпе. Даже крыши были усыпаны зрителями, и снова среди множества прочих выкриков Муравьев разобрал «умоляющие голоса» соотечественников. Миновав огромные хивинские мечети, отделанные изразцами, медресе, крытые базары и бани, он добрался наконец до главных ворот дворца. Пройдя через них, он миновал три внутренних двора, в первом из которых около шестидесяти «киргизских» посланников ждали случая выразить хану свое почтение. Затем он спустился на несколько ступеней и оказался в четвертом дворике. В центре несколько нелепо высилась ханская юрта — круглый центральноазиатский шатер. У входа на прекрасном персидском ковре сидел, скрестив ноги, сам хан.

Пока Муравьев размышлял, каким образом правильно приблизиться, капитана неожиданно схватил со спины за шарф человек в грязном овечьем тулупе. На долю секунды Муравьев испугался, что его обманули: «В ту минуту подумал я, что меня обманули и привели сюда не для переговоров с ханом, но для казни, для чего и не позволили под предлогом хивинского обычая идти в оружии». Он резко высвободился и приготовился дорого отдать жизнь. Но ему поспешно объяснили, что таков древний хивинский обычай и что все послы к хану простираются перед ним в знак своей добровольной покорности. Тогда Муравьев пересек двор, подошел к юрте, остановился у входа и приветствовал хана на местный манер. Потом он остался стоять, ожидая, когда с ним заговорят. «Наружность хана очень приятна, хотя и огромна, говорят, что в нем 1 сажень роста и что верховая лошадь его более двух часов везти не может, — у него короткая светлорусая борода, голос приятный, говорит ловко, величественно и чисто». Одет хан был в красный халат и тюрбан. Халат, как с удовольствием отметил Муравьев, был пошит из ткани, привезенной в числе русских даров.

Несколько минут спустя, огладив бороду и внимательно изучив русского, хан наконец заговорил:

«Посланник, зачем ты приехал и какую имеешь просьбу до меня?»

Наступил тот миг, на который Муравьев уповал с тех пор, как покинул Тифлис. Он ответил:

«Счастливой Российской империи Главнокомандующий над землями лежащими между Черным и Каспийским морями, имеющий в управлении своем Тифлис, Ганжу, Грузию, Карабаг, Шушу, Нуху, Шеки, Ширван, Баку, Кубу, Дагестан, Дербент, Астрахань, Кавказ, Ленкорань, Сальян и все крепости и области, отнятые силою оружия у каджаров[48], послал меня к вашему высокостепенству для изъявления почтения своего и вручения вам письма, в благополучное время писанного.

Хан: Я читал письмо его.

Я: Я имею также приказание доложить вам о некоторых предметах изустно, я буду ожидать приказания вашего для доклада о них, — когда угодно будет вам выслушать меня, теперь или в другое время.

Хан: Говори теперь».

Муравьев объяснил, что российский государь желает развития взаимовыгодной торговли между обеими странами, что послужило бы их процветанию и благоденствию. В настоящее время торговли почти нет, потому что всем караванам приходится целый месяц брести по кишащей разбойниками безводной пустыне. Но существует более короткая дорога, которую вполне можно использовать. Она пролегает между Хивой и новой гаванью, которую русские планируют построить на восточном побережье Каспийского моря, в Красноводске. По заверению Муравьева, там ханских купцов всегда будут поджидать суда, груженные предметами роскоши и любыми товарами, каких только пожелают сам хан и его подданные. Более того, путь от Хивы до Красноводска займет всего семнадцать дней, чуть больше половины нынешнего срока путешествий. Но хан покачал головой. Пускай этот путь значительно короче, но живущие там туркменские племена — подданные персидского шаха. «Потому караваны мои подвергаться будут опасности быть ими разграбленными, я не могу согласиться на сию перемену», — добавил он, решительно исключая этот вариант.