Харитон Мамбурин – Грешник в сутане (страница 18)

Среди сорока сыновей шаха, писал Киннейр, нет ни одного, кто не мечтал бы взойти на престол. Почти половина наследников, будучи правителями провинций или городов, располагала собственными вооруженными силами и арсеналами. Киннейр считал, что если бы Санкт-Петербург поддержал одного из соперничающих претендентов (несмотря на обязательство помочь наиболее явному наследнику Аббасу Мирзе), то в ходе неизбежно возникших беспорядков «великолепно обученные и дисциплинированные русские войска оказались бы способными возвести на трон собственного ставленника». Едва шах окажется у них в кармане, так сказать, для них не составит труда спровоцировать известных любовью к грабежам персов к походу на Индию. В конце концов, разве не предшественник нынешнего шаха Надир-шах заполучил таким образом Павлиний трон и алмаз Кохинор? В планировании вторжения могут принять участие русские офицеры, но войска Россия посылать не станет, что позволит царю сохранить лицо.

Внимательное, скрупулезное изучение путей вторжения, предпринятое Киннейром, было первым из целого ряда подобных официальных и неофициальных отчетов, увидевших свет в последующие годы. Несмотря на постепенное стирание белых пятен на картах окружающих земель, большая часть рассмотренных им маршрутов вновь и вновь, с небольшими различиями, фигурировала в позднейших исследованиях. Впрочем, по мере того как ослабевала память о Наполеоне и росла боязнь русской угрозы, основное внимание постепенно смещалось к северу от Персии, к Центральной Азии. Одновременно в глазах людей, ответственных за оборону Британской Индии, до грандиозных размеров разрастался Афганистан, эта «горловина», через которую предстояло пройти захватчикам. Но все это было в будущем. Несмотря на разожженные паническим памфлетом Уилсона горячие дебаты в парламенте, большинство британцев все еще не верило, что официальный союзник Великобритании — Россия — строит в отношении метрополии недоброжелательные планы или имеет какие-то виды на Индию.

Во всяком случае, на какое-то время британской дипломатии удалось заблокировать продвижение России на юг, в Персию, что стало в Лондоне причиной немалого облегчения. Однако, как отмечал Киннейр, даже русский военный губернатор Кавказа генерал Алексей Ермолов начал алчно поглядывать на восток, за Каспийское море, в Туркестан. Именно там ровно за сто лет до этого русские были предательски обмануты и разгромлены хивинцами. Дальнейшие события оказались пробным камнем в том процессе, который за следующие полвека передал великие ханства и караванные города Центральной Азии в руки русского царя.

Глава 6. Первый русский игрок

Летом 1819 года в столице Грузии Тифлисе — тогда штаб-квартире русских на Кавказе — в тихом уголке нового православного собора можно было заметить молодого офицера в мундире, поглощенного молитвой. В тот день у него были веские причины там находиться, ему было о чем просить Создателя. В свои 24 года капитан Николай Муравьев готовился приступить к выполнению миссии, которая большинству показалась бы самоубийственной. Переодетый туркменским кочевником, он, согласно приказу генерала Ермолова, должен был попытаться достичь Хивы, лежавшей более чем в 800 милях к востоку, причем по той самой опасной дороге, что и злополучная экспедиция 1717 года.

Если он успешно пересечет суровую Каракумскую пустыню и не будет ни убит, ни продан в рабство враждебными, не ведающими законов туркменами, то ему предстоит лично доставить хану Хивы приветственное послание от генерала Ермолова вместе с ценными подарками. После ста лет отсутствия каких-либо контактов русские таким вот образом надеялись открыть дорогу к дружбе с ханством. В качестве приманки Ермолов предлагал торговлю — хан получал доступ к европейским предметам роскоши и последним достижениям русских технологий. Это была классическая, не раз испытанная русскими стратегия Большой игры, но долгосрочной целью Ермолова являлась аннексия восточных территорий в любой подходящий момент.

Потому налаживание отношений с ханством было далеко не единственной задачей капитана Муравьева, который изрядно рисковал — ведь хивинский хан был широко известен как деспот, терроризирующий собственных подданных и окружавшие ханство туркменские племена. Еще Муравьеву была доверена роль опаснее предыдущей. Ему вменялось в обязанность старательно изучать и тайно записывать все, что удастся выяснить относительно оборонительных возможностей Хивы — от расположения и глубины родников вдоль дороги до численности и боеспособности вооруженных сил ханства. Заодно следовало собрать как можно больше сведений об экономике Хивы, чтобы впоследствии удалось оценить, насколько правдивы легенды о баснословном богатстве ханства.

В этой дальней средневековой монархии у русских имелся дополнительный интерес. За многие годы на процветающих работорговых рынках Хивы и Бухары было продано в пожизненное рабство немало русских людей — мужчин, женщин и детей. Началось все с оставшихся в живых участников экспедиции 1717 года, а дальше настал черед солдат и поселенцев, похищенных или взятых в плен киргизскими племенами вблизи Оренбурга, также рыбаков и членов их семей, захваченных туркменами на берегах Каспийского моря. Об их судьбе мало что было известно, ибо бежать из рабства практически никому не удавалось. Словом, в довершение всего Муравьеву поручили выяснить подробности относительно положения рабов.

Ермолов подошел к выбору человека для этой миссии крайне ответственно. Муравьев, один из пяти сыновей русского генерал-майора (все служили в действующей армии), уже успел зарекомендовать себя как исключительно способный и находчивый офицер. Свой первый чин он получил в семнадцать лет, имя его пять раз упоминалось в реляциях о боевых действиях в ходе войны с Наполеоном. Вдобавок он обладал обширными познаниями, столь необходимыми для выполнения миссии: был квалифицированным военным топографом и успел побывать в целом ряде секретных экспедиций, в том числе на территории Персии, по которой перемещался с фальшивыми документами под видом мусульманского паломника. Так что он вполне мог оценить чужие земли с точки зрения военного — и полностью осознавал все грозившие ему опасности.

При всем том Ермолов не преминул напомнить капитану, что, выдай он себя и очутись в хивинской тюрьме, после чего его продадут в рабство или казнят, русские власти от него отрекутся. Спасти его будет невозможно: царь не опустится до того, чтобы откликаться на действия какого-то мелкого центральноазиатского правителя. Муравьев, вкупе с прочими достоинствами, обладал качеством, которым Ермолов советовал без зазрения совести воспользоваться, — он умел располагать к себе. К тому же капитан бегло говорил на многих местных наречиях. «Твое умение заставить себя полюбить немало пригодится, — сказал ему генерал. — Еще ты бойко по-турецки изъясняешься, знаю, что персидский изучаешь, а не худо бы также поболее восточных оборотов и разноречий усвоить, чтобы в Хиве без переводчика обходиться»[45].

Когда накануне отбытия капитан молился в соборе, перспективы благополучного возвращения живым казались крайне сомнительными. В последнем по времени послании из Хивы, полученном несколько лет назад, хан предупреждал, что любого русского, который осмелится приблизиться к Хиве, ждет печальная участь. Но если кто и мог преодолеть все препятствия, то, по убеждению Ермолова, это был блестящий молодой офицер Муравьев.

Месяц спустя после отъезда из Тифлиса Муравьев вышел в море из Баку на борту русского военного корабля. Перед тем как пересечь Каспий, направляясь к дикому и пустынному восточному побережью, корабль ненадолго зашел в порт прибрежной крепости Ленкорань. Здесь за несколько недель Муравьеву предстояло, под защитой русских моряков и пушек, наладить связи с разбросанными поселениями туркмен. Поначалу кочевники его сторонились и относились с подозрением, но постепенно, с помощью подарков вождям, ему удалось завоевать их доверие. Наконец он сумел договориться, что за сорок золотых монет ему позволят присоединиться к каравану, который вскоре должен был отправиться в Хиву через коварную пустыню Каракум. Половину суммы надлежало заплатить при выезде, а вторую — после благополучного возвращения на корабль. Было решено, что путешествовать разумнее всего под видом туркмена из племени Джафир-бея, некоего Мурада Бега, хотя в караване знали, что на самом деле он русский, который везет подарки и важные сообщения для хивинского хана. Маскировка и подарки были призваны защитить Муравьева от разбойников и работорговцев, которых в пустыне хватало; при этом капитан не расставался со спрятанными под одеждой парой пистолетов и кинжалом[46].

21 сентября караван из семнадцати верблюдов, четыре из которых принадлежали Муравьеву, вышел в пустыню; по дороге к ним должны были присоединиться другие купцы. В конце концов общая численность похода возросла до 40 человек и 200 верблюдов. «Жар хотя был довольно сильный, но сносный, — писал Муравьев. — Степь представляла печальный вид, образ смерти или следствие опустошения после какого-нибудь сильного переворота в природе; ни одного животного, ни одной птицы, никакой зелени ни травы не видно было, местами лишь встречались песчаные полосы, на которых росли маленькие кустики». Хотя караванщики опасались работорговцев, существенных инцидентов не случалось до тех пор, пока они не оказались в пяти дневных переходах от Хивы. Там они остановились, пропуская большой караван из 1000 верблюдов и 200 человек, и тут, к смятению Муравьева, кто-то указал на него. Все принялись расспрашивать людей из его каравана, кто он такой. Поняв, что обман раскрыт, спутники Муравьева, нисколько не смутившись, заявили, что это русский, которого они захватили и везут в Хиву на продажу. Люди из встречного каравана одобрительно покивали и сообщили, что сами только что продали трех русских и получили за них хорошую цену[47].