Харитон Мамбурин – Дурацкий расклад (страница 33)
Времени было мало, совсем. Будь его больше, то можно было бы поискать в местных подземельях какую-нибудь плоскую железку, под защитой которой я бы смог банально продавить себя внутрь, но увы, такой роскоши у меня не было, поэтому пришлось идти на крайние меры.
Сверхуплотняться, сверхзакручиваясь в сверхкомпактный вариант «белого глиста».
Помните старую карикатуру, в которой лысый и бородатый учитель химии делает что-то с пробирками, а рядом стоят два пионера. Один из них с почти уверенным видом сообщает: «Е*анет!», на что увлеченный преподаватель напряженно бурчит «Не должно»…
Вот также и тут. Мы, неосапианты и те, кто считает себя экспертом по нам, типа Нины Валерьевны, очень аккуратно подходим к ощупыванию собственных границ в силах. Мне это вообще рекомендовано из уст моего куратора грубыми матерщинными словами, потому что Витя — Симулянт. Терра инкогнита. Странный и страшный тип не совсем правильной неогенной ориентации. А еще у него есть какая-то пятая особенность, которую искали, но так и не нашли. Я, вообще-то, всегда думал, что пятая особенность — это моя душа, начавшая новую жизнь, но…
О чем только не будешь думать, пока остервенело кидаешься в дырку, из которой тебя выдувает…
«Ветер в харю, я фигарю» …
Черт побери, как в автомобиле без лобового стекла. Почувствуй себя многоразовым пуком…
Я даже не очень-то и помнил момент, когда полностью оказался внутри жутко длинной трубы, в которой шла труба поменьше. Даже не помнил, как вновь собрался в человека. Так, мелькали обрывки памяти, в которых трясущиеся руки тщательно и бережно проверяют белую ленту программатора, которую я пронес, буквально создав внутри себя длинную безопасную зону, вокруг которой крутился сверхуплотненный туман, помню те же руки, пытающиеся открыть пачку сигарет, восемь испорченных спичек…
Гулко бьющееся в груди сердце, от ударов которого подёргиваются пальцы рук…
Такое уже один раз было. Когда-то в детстве, в своем первом детстве, я, будучи ребенком, склонным к излишествам, сожрал почти два килограмма слегка незрелой хурмы, поймав при этом величайший запор всех времен и народов. Где-то на неделю, по окончанию которой организм мне сказал, что так жить нельзя — балласт надо бы скинуть. Причем, это было не предложение, а ультиматум! Вот тогда да, я принял муки за все человечество и пару соседних, едва не сломал руки о стены туалета, чуть не порвал рожу в гримасах, а жопу в стараниях. Сколько
Вот сейчас тоже самое.
Здесь было горячо. Жарко как в бане. А еще этот воздух, всасываемый в отдушину, из которой я вылез, пах отнюдь не розами. Но это уже были сущие мелочи. Аккуратно собрав с помощью слизистого комка пепел и окурки, я пошёл вперед, в поисках нужного терминала. Метров через триста он и случился, гордо демонстрируя мне могучий электронный замок, лишенный даже дисплея. Хмыкнув, при виде этого богатства, я разложил длинную ленту программатора, а затем, превратившись в туман, аккуратно поднял её, занося под основной кабель. Вот тут, на расстоянии вытянутой руки от терминала, и были расположены гнезда соединения, в которые технический специалист подключал свою аппаратуру для анализа и проверки этого сектора кабеля. Находящаяся под магнитным замком клавиатура позволяла ввести код разблокировки этих гнезд, заодно подавая сигнал на центральный пульт, но этого мне было не надо.
Программатор нужно было только подключить.
Я не переходил в форму человека, а банально висел туманчиком, завороженно осматривая мигающие оранжевым цветом индикаторы программатора. Это почти гипнотизировало. Одно дело тащить его в рюкзаке, другое даже спускать сюда сквозь всю эту сырость и плесень, но совсем другое — защитить от лютого воздушного потока. Совсем другое. Это ж, блин, буквально платы, расположенные на плоском кабеле. Голые платы.
Красный индикатор. Три помигивания. Теперь другой — снова три. Работа завершена. Бережно отсоединяю шайтан-устройство и делаю ноги. Я сожму отработавший свое программатор до объёма в треть спичечного коробка, но оставлю его не где-нибудь здесь, а в сырой ржавой трубке, торчащей из потолка одного из переходов. Да еще и щупальцем утрамбую так, что достать останки, не выковыряв трубу из потолка, будет нереально. Всё.
Теперь можно в театр!
Глава 15
Театр одного актера
Субъективность времени — штука, к которой я успел отлично приспособиться. Вообще-то это несложно, если ты живешь с двумя… как бы это выразиться? Страстными и требовательными девушками, да. То есть, скажем, время с 23 вечера до 3–4 утра пролетает совершенно незаметно, а вот потом, иногда даже до утра, растягивается неописуемо, потому что ты — работаешь, иначе и не сказать. Причем настолько плотно и с такой самоотдачей, что спортзал становится излишеством. Пробежки тоже.
В данном случае я не жалуюсь и не хвастаюсь, а объясняю, почему врываюсь в мой театр с шашкой наголо и со всей дури. Понимаете, товарищи, мы, туманы, часов не носим. Это досадное упущение приводит к тому, что, затратив какое-то время на не слишком адекватный прорыв до терминала суперкомпьютерного кабеля, я понятия не имел, сколько его пролюбил. Следовательно, зовём на помощь маму арифметику — при 25-процентном шансе обнаружить неведомое количество злых и гадких врагов народа в своей точке, я вполне могу рискнуть и ворваться. А еще, если вспомнить, на каком отдалении от центра событий находится этот театр, можно легко предположить, что как раз тут никого и нет.
Логично? Более чем.
Вообще, всё, что делаем мы — очень логично. Это не фильм, где заложников обязательно спасают, выводя бедолаг прямо в объятия рыдающих от облегчения родственников. Этот вопрос можете даже не поднимать. Такое бывает только в сказках и плюс-минус с обычными людьми, а не с неогенами, понимаете? Неогенами. Пусть там адаптанты, но посмотрите на то, кем стал Радин с обычной деревяшки. Или тот же Коробок с его ультимативным промораживанием. Так что нет, ни о какой надежде на спасение Окалина не думала, распределяя своих по двум точкам с прицелом добраться до третьей и принимая моё предложение насчет четвертой. Ни она, ни девчонки, ни, тем более, парни, никто из них не будет кидаться грудью на амбразуру, если эту амбразуру отыщет.
Мы не в сказке.
…но рождены, чтобы сделать её былью. То есть — иметь ответ на вопрос «а где были вы, когда это всё случилось?». Нам полагается, понимаете? Ответ должен быть охренительно убедительным.
Поэтому я врывался как к себе домой на запах чебуреков. Как в ту, чья очередь пришла «застревать» в стиралке. Как в бухгалтерию в день зарплаты.
…и первым же делом, моментально понимая, что вытащил «счастливый» билет, я сшибаю с ног троих субчиков, ошивающихся в фойе этого дома детской радости.
Да еще каких!
Укатившегося в угол доходягу я не опознал, а вот за двух старичков-китайцев у меня взгляд зацепился намертво, благо что у одного из них, стекающего сейчас по доске почета, реально руки были замотаны в пакеты. Этого мне вполне хватило, чтобы, сменив форму на человеческую, тут же пробить футбольного пинка стонущему деду без пакетов на руках. На портреты и мутные фотографии детей, обрамляющие стены в этом царстве веселья, брызнули фрагменты китайского пенсионера. Следующим был дед с пакетами, стоящий на карачках и тянущийся куда-то рукой. Снова брызнуло на стены.
Так, теперь доходягу…
Я еле успел отпрыгнуть, но и то — только потому, что перед тем, как в меня зарядили способностью, стрелявший предупредительно издал глухой предупреждающий крик.
Сука…
— Парень… не трогай его, — еле проговорил тяжело дышащий человек, стоящий у вынесенных мной дверей, — Отой…ди…
Вымотанный, грязный и вспотевший, несмотря на снег на улице. Коробок.
— Ты как здесь оказался? — негромко спросил я, прислушиваясь не к дыханию оппонента, не отводящего от меня ладоней, а к окружающей среде, которая, пока, никак не проявляла себя шумом подбегающих по тревоге людей.
— Я же… не спрашиваю… как ты… здесь ока-зался, — выдавил из себя человек, пытающийся справиться с дыхалкой, — Почему так… припозднился?
Вот же сукин кот.
— Пацан, слушай…, — продолжал Коробок, — Мне нужен этот хер. Я его заберу и уйду. У тебя свои… дела, у меня свои. Все ваши… живы. Никого не убил. Так что…
Приятная новость, только увы, ты меня видел. Ну и еще одна штука, почему я не дам этому козлу то, что он хочет. Даже в этих обстоятельствах.
— Ты с самого начала знал, куда бежать…
Одновременно с этими словами я со всей своей дурной силы метну в гада две полные пригоршни максимально густой и липкой слизи. Удар, которым я теперь на расстоянии в десяток метров могу пробить однокирпичную стену.
Мы не в сказке, где существуют благородные разбойники. Если стоящий напротив меня человек соврал, то его нужно валить. Если же он не соврал, то это значит одно — он слишком силен, поэтому смог позволить себе такую роскошь. Тем более нужно валить. А еще он нас обманул. Всех обманул. Подвел под риск.