Харитон Мамбурин – Достучаться до Небес (страница 40)

Но еда, а точнее — её отсутствие, делало путешествие несколько более нервным, хотя и не сказать, чтобы критично. Но риск, конечно, не просто увеличивался — в Вездетанке его и не было толком. А именно появлялся, что не радует, но и не слишком печалит.

Ну и осматривали мы в дороге окрестности. И как способ скоротать время, и просто — интересно было. Ну и в плане пропитания присматривались — тоже ведь не последний момент. А то хомяк, конечно, жирен и вкусен, но заканчивается потихоньку.

И вот, в процессе оглядывания, в один прекрасный момент, видим мы… Жирафа! Натурального, чтоб его, жирафа! Длинная шея, рожки на голове, пятна — всё при нём! Я чуть не заорал благим матом на БАППХ, на тему, что этот саботажник бионический с моими мозгами сотворил, но вовремя остановился. Не ответит, не сможет. Да и Светка удивлённо присвистнула, и Бейго, до этого этаким ковриком растёкшийся по полу кабины привстал, удивлённо тявкнул и на дисплей вытаращился.

— Это — жираф? — полуспросил-полуутвердил я.

— Жираф, — растерянно подтвердила Светка.

— Запрашиваю инструкции: данная форма жизни предположительно не агрессивна, препятствий маршруту не оказывает. Открыть огонь? — выдал Мопс.

— Пожалуй — не надо, — пригляделся я к жирафине.

— Кстати, он явно мутировал. И Жора, он же медленный, — озвучила подруга. — Потому от треска и не убежал.

— И флегматичный. И бабочки… и вши… — растерянно констатировал я. — Ладно, всё равно мирная тварюга выходит, так что не стреляй, Мопс.

— Слушаюсь, товарищ Жора!

А жираф… Ну я, конечно, не великий жирафовед и жирафознатец, но судя по всему — изменился не слишком сильно. В плане габаритов, вроде бы, такой же, да и, кося на нас глазом, продолжал смахивать листву деревьев длинным чёрным языком. Но при этом и явно мутировал — кожа была явно роговая, несмотря на тёмные угловатые пятна. А ноги — это вообще отдельная песня. Просто какие-то костяные латы, а не ноги! То есть, видимо, защита уязвимых ходилок жирафы, но, одновременно, причина медлительности: длинношеее эти свои латные копыта еле-еле переставляло, явно лишившись возможности не только бегать, но и быстро передвигаться.

Вдобавок, на хребтине жирафа цвёл и колосился, торчал лианами и мхом травянистый холмик. Чёрт знает, вживлённый, симбиотичный или паразитический. А то и просто нашлёпка. Но в этом холмике гнездились два вида насекомых: нежно-розового цвета здоровенные бабочки, сновавшие между этим холмиком и листвой деревьев. И те самые пресловутые лосиные вши, окружавшие торс жирафа этаким облаком.

— Так, есть два интересных вопроса, на один из которых я знаю ответ, — озвучил я.

— Озвучивай, Жор.

— Первый — как это очевидно мирное, травоядное и медленное создание выжило в сибирских лесах. Ноги почти трёх метров, и в такой лютой броне, что их и ведьмедь не факт что сломает-перегрызёт. Но всё равно сожрали бы, если бы не эти насекомые.

— Мобильное логово им и защита, с учётом кислоты, наверное, от любого агрессора жирафу, — кивнула Светка.

— Да, думается мне, так и есть. Причём вши, скорее всего, это “мобильное логово” оберегают.

— А бабочки тоже что-то полезное привносят. Или просто для красоты.

— Вряд ли, но симпатичные, — признал я.

— А безответный интересный вопрос, Жора?

— Откуда в глубине Сибири, мать его, жираф?!

— Эммм… Так, погоди, дай подумать.

— Подумай, я вот тоже этим занимаюсь, — кивнул я. — Бред ведь какой-то!

Впрочем, коллективное обдумывание натолкнуло нас на ответ, вполне вероятный. Жираф уже давно скрылся, когда мы пришли к такому выводу: сибирские экспериментальные биолаборатории. Сам факт их существования широко не освещался, но шила в мешке не утаишь. А защитой от буржуйских шпионов и прочих опасностей было удалённое от населённых пунктов расположение и особый режим.

Соответственно, в них генетики и селекционеры творили совершенно замечательные, но и ужасные вещи. Гадский крабокальмар, заразивший меня в детстве остраконофобией — тоже плод шаловливых ручек генетиков из этих лабораторий!

Но, при этом, массу полезного и нужного в народном хозяйстве местные тоже делали. Например, мой Круша, светлая ему память, карликовый медвежонок — тоже из этих лабораторий родом. Умный, добрый, чай мне по утрам приносил, забавно переваливаясь так… Эх, даже вспоминать больно, вздохнул я, потрепав по голове Бейго — не Круша, конечно, но тоже хороший пёс.

Так вот, насколько я знал из Кибернетики Молодёжи, да и Светка то же самое из андроидских баз, занимались местные лаборатории не только полезным, но и интересным и приятным. А именно — модифицировали генным ключом животных для зоопарков и цирков. Делали поумнее, подобрее, да банально — продолжительность жизни увеличивали. Не слишком полезное в народном хозяйстве дело, но в народном досуге — полезное однозначно. Ну в тех же зоопарках зверей держать можно в полуоткрытых вольерах, а не в жутких ржавых клетках, мелких и вонючих, как у жестоких, жадных и глупых буржуев.

Оттуда, похоже, жираф и выбрался. Мутировал удачно — а генный ключ, как уже очевидно на практике, даёт очень хороший задел в плане положительных мутаций. Ну и бродит себе по сибирским лесам потихоньку, возможно — и популяция есть. Правда, с такими темпами размножаются они ме-е-е-едленно, что и к лучшему: жрать их, похоже, никто не решается, обожрали бы все деревья, вообще все в Сибири.

Вот только из этого, вполне логичного вывода, не менее логично следует следующий: не жирафами едиными наполнялись зверинцы. Хотя тут Светка меня, представившего запредельное засилье всяких тварей со всего света, положительно мутировавших притом, успокоила.

— Вряд ли таких видов много, Жора. Во-первых — популяция Тунгуски, — начала перечислять она. — Во-вторых — наша, автохтонная фауна тоже ведь менялась ключом. И несмотря ни на какую селекцию и модификацию, уроженцы джунглей и степей — не конкурентны. Естественный отбор.

— А жираф — чертовски удачная мутация, симбиоз…

— И отсутствие конкурентов среди аборигенной фауны, — закончила мысль Света.

— Да, было бы неплохо, а то всякого зверья дикого навалом. Те же медоеды там…

— Можно подумать, наша росомаха лучше, — хмыкнула Светка.

— Можно подумать, кто-то будет росомаху модифицировать, — хмыкнул я.

— Но рысей же модифицировали, — пожала плечами подруга.

— Не думаю, что модифицировали, Света, — озвучил я.

— А как, по-твоему? — со скепсисом сложила руки на груди Светка.

— Дрейф генов родственных видов, Свет. Смотри, козлы, именно лесные козлы — явно не на пустом месте появились. Но они и не домашние, а, скорее всего…

— Скрестившиеся с лесными, — протянула Света. — Да, похоже на то, и практически вытеснившие из лесов прочую рогатую живность. А рыси — кошки?

— Думаю — да. Которых никто не видел. И местные свиноты, кабанистые — тоже гибрид с дикими кабанами.

— А в центральной части союза почему больше на домашних похожи?

— Просто количество, думаю. Домашних свиней было до чёрта, а вот кабанов — мало, только в заказниках, да и там крохи. Просто растворились в домашней популяции.

— А в Сибири — картина обратная, и от диких кабанов взято гораздо больше.

— Именно. Соответственно, выходит, что росомахе просто неоткуда взять генный ключ, ну и неконкурентна, относительно мутантов с ключом.

— Если смежные виды, Жор, то вполне есть с кем — пушных куньих модифицировали.

— Тогда увидим росомах, — пожал я плечами. — Зверюга, конечно, неприятная, но… — фыркнул я. — На фоне хомяка — не слишком пугает.

— Да, хомяк — страшный зверь, — хихикнула Светка.

Вот в таких разговорах и двигали по маршруту. К исчерпанию хомячатины я чертовски удачно завалил того самого, нами обсуждаемого козла. Вышло довольно занятно, а именно: лазер эту груду зелёной рогатой шерсти не берёт толком, ручной разгонник — тоже через пень-колоду. В общем — убить надо было быстро, постараться самим козлом не забодаться, и не набрызгать попаданиями козлиной крови. Со всеми вытекающими из этого неприятными последствиями.

Причём, козлятине явно не нравился треск падающих деревьев, и держался он от Вездетанка на относительно немалом расстоянии. Но от хомяка осталось полкило, другой условно доступной дичи в округе не наблюдалось, и я включил мозги. А именно: стал думать, не как “бескровно” козла завалить, а как не дать лосиным вшам и червякам мясо изгадить. И — придумал, причём способ, как ни забавно, вышел довольно кровавый.

А именно, я аккуратно приблизился к козлятине, стал шуметь, ругаться и кидаться в стог козлятины палочками. Козёл на это отреагировал ожидаемо: промемекал что-то матерное на своём козлинском языке в мой адрес и втопил с места километров в пятьдесят где-то. Рогами на меня нацелясь.

Ну а я стоял с ногами в “скоростном режиме”, да ещё и боевой форсаж врубил. Как и виброрежим сжимаемой в руке СЛУшки. И, отпрыгивая, рубанул по шее несущемуся козлу, обезглавив его на ходу. Туша, брызжа кровью, покатилась, как и голова. А вот тут было самое главное. Не дать симбионтным трупоедам изгадить провизию, и отрубленная голова тут была как нельзя кстати.

Не выходя из боевого форсажа и скоростного режима, я подскочил к обезглавленной туше и взвалил её на плечи. Тяжеловато, чертовски, меня сантиметров на пятнадцать сплющило — кости натурально гнулись. Но держали, ОПБК — вещь. А я, тяжёлыми прыжками втопил к Вездетанку. И успел — пока вши и червяки сновали вокруг головы, я уже сгрузил тушу добычи в Вездетанк.