Харальд Хорф – Atomic Heart. Предыстория «Предприятия 3826» (страница 38)

— Если бы у вас были дети… — начала было майор Муравьёва, но Захаров злобно рявкнул, затыкая ей рот:

— Мои жена и ребёнок умерли от тифа в голодном 1922 году! Выздороветь повезло только мне! Нам с женой было по девятнадцать, дочери в день смерти исполнилось восемь месяцев! После этого я посвятил себя медицине! Очень скоро мы узнаем, насколько эффективна моя научная деятельность, но прямо сейчас я искренне рад, что ваша дочь оказалась гораздо благороднее вас, товарищ майор!

Судя по взгляду, Муравьёвой стало жутко от всего сразу. Она явно хотела что-то сказать, но понимала, что это уже ничего не изменит. Однако сдвинуться с места оказалось выше её сил. Преследовавшие её офицеры НКВД, не опуская оружия, начали медленно приближаться к ней, но в этот момент к стеклу подошла стройная девушка лет восемнадцати, одетая в лабораторный халат. Судя по расширившимся от ужаса глазам майора Муравьёвой, это и была её дочь. Впрочем, тут у кого угодно глаза расширятся. Лицо девушки было покрыто коричневыми пятнами и выглядело лишь немногим лучше, чем лицо Захарова.

— Катенька… — сдавленно прошептала майор Муравьёва.

— Мама! — гневно заявила девушка. — Как тебе не стыдно?! Что за позор ты здесь устроила?! Ты же советский офицер и коммунист! Как ты можешь быть столь эгоистична сейчас, когда судьба всего советского народа висит на волоске?!

— Катя… — продолжала шептать майор Муравьёва, не сводя полубезумного взгляда с покрывавших лицо дочери жутких пятен. — Ты же ещё совсем ребёнок…

— Я давно уже не ребёнок! — возмущённо отрезала дочь. — Я комсомолка! И хочу быть полезной своему народу! По-настоящему полезной! А не прыгать по сцене в беленьком платьице, когда советская армия истекает кровью, а труженики тыла надрываются на заводах! Ну уж нет! Я хочу посвятить свою жизнь чему-то достойному и благородному!

Она собиралась заявить что-то ещё, но из глубины опасной зоны появился ещё один доброволец. Рослый крепыш лет двадцати, в лабораторном халате поверх чисто выстиранной, но сильно потрёпанной солдатской формы. Весело улыбаясь, он поинтересовался:

— Эй, попрыгунья-стрекоза, лето красное пропела! Ты чего это так расшумелась?!

Как ни странно, но улыбка на его покрытом коричневыми пятнами лице совсем не выглядела жуткой. Наверное, особенности мимики, подумал офицер НКВД. Но улыбающийся молодой солдат действительно выглядел жизнерадостно, и эта жизнерадостность на контрасте со всеобщей безысходностью очень подкупала.

— А с виду ты такая милая и тихая! — продолжил он, но, увидев майора Муравьёву и направленные на неё пистолеты охраны, осёкся.

Однако смущение его длилось не более секунды. Солдат сделал нарочито высоконравственное лицо, положил одну ладонь себе на голову, символизируя головной убор, и козырнул второй рукой, выполняя воинское приветствие:

— Сержант Нечаев! — представился он и тут же вернулся в нормальный вид, вновь зажигая улыбку: — Товарищи офицеры! Соблюдайте осторожность при обращении с оружием! У нас тут за стеклом эпидемия! Не кантовать! Не разбивать! И не давать детям! — Он сурово нахмурился на майора Муравьёву: — Товарищ майор! Почему противогаз в руке, а не на лице?! Хотите себе такой же макияж, как у нас?

Дочь Муравьёвой невольно прыснула, но тут же вернула себе суровый вид:

— Товарищ сержант! Вечно вы со своими шуточками! Вам никто не говорил, что они не всегда к месту?!

— Шутки не могут быть ни к месту! — бравым тоном заявил молодой сержант. — Юмор помогает нам переносить тяготы и лишения воинской службы и иные неприятности!

Насколько помнил офицер, этого сержанта доставили в НИИ мозга из-под Берлина. На фронт он ушёл добровольцем в первый же месяц войны, как только ему исполнилось восемнадцать. Дошёл до вражеской столицы без единой царапины, и во время первого наступления на Берлин попал под удар «Фау-5». Осколок попал ему в мозг, но сержант не умер, а впал в кому. Его отправили в один госпиталь, затем в другой, третий и так далее. Потом описание его ранения попало на глаза Сеченову, учёные как раз подбирали раненых для испытаний какого-то препарата, помогающего излечивать ранения мозга.

Сержанта привезли сюда, и препарат на него подействовал положительно. Нечаев выздоровел и чувствовал себя отлично. Сеченов оставил его под наблюдением, а потом, когда началась эпидемия, Нечаев вызвался добровольцем стать подопытным. Герой! Что есть, то есть. Сам офицер точно знал, что лично он бы ни за что не полез за эту стеклянную стену, какую бы славу ему не сулили посмертно.

— Неприятностей у меня сейчас хватает! — Девушка бросила на майора Муравьёву испепеляющий взгляд: — Мама! Не позорь меня! Уходи немедленно!

Майор Муравьёва, словно на ватных ногах, развернулась, собираясь уйти.

— Эй, Катюшка, ты что?! — опешил сержант. — Так это твоя мама?! Да ты что творишь, дурёха?! Она же просто волнуется за тебя! Мама же! А ты ей нож в спину! Не по-людски это! Давай-ка, перестань верещать и поговори с мамой чуток наедине! Товарищ майор! — Он повысил голос: — Товарищ майор! Разрешите предъявить вам жалобу на вашу дочь! Она отказывается умываться и не хочет смывать пятна со своей физиономии! Это травмирует мою тонкую натурную эстетику!

Дочь майора Муравьёвой снова прыснула:

— Тонкую эстетическую натуру! Между прочим, товарищ сержант, ваше лицо не лучше!

— Как это не лучше?! — возмутился сержант. — Да я вообще красавец! В нашей деревне первым парнем был! Почти. А то, что физиономия в пятнах, это даже очень удобно! Когда товарищи учёные изобретут вакцину и вылечат нас от эпидемии, Катюшка, айда в лес по грибы! Нам даже хищных зверей бояться не придётся! С такими-то рожами к нам никто и близко не подойдёт!

Девушка невольно хихикнула, и сержант добавил:

— Давай, попрыгунья-стрекоза, поговори с мамой! Не надо её обижать. — Его голос на секунду стал другим: — Я вот свою мамку не помню совсем. Померли родители в голодный год… А иногда так хочется поговорить с ней или с батькой… да нет никого. Ступай, Катюшка, не егози!

— Хорошая мысль! — Сеченов посмотрел на офицеров НКВД. — Товарищи офицеры, позвольте родственникам пообщаться через стекло. А мы пока займёмся подготовкой к введению инъекции. А вот как раз и товарищ Кузнецов. Очень вовремя!

К лаборатории подошёл капитан Кузнецов в сопровождении телохранителя. Кто такой этот Кузнецов, офицер не знал. И, насколько он понял, этого не знал вообще никто. Кузнецова доставили в НИИ мозга в обстановке строжайшей секретности. Когда охрану НИИ оповестили о его появлении, сам Кузнецов был уже внутри. Приказ относительно него был всего один: беречь как зеницу ока. Особых проблем это не вызвало, потому что Кузнецов почти всё время либо сдавал кровь литрами, либо ел и отсыпался после этого.

Сам он почти всегда молчал и ничего не рассказывал. Однако байки о нём ходили жутковатые. Будто привезли его из самого Берлина и на самом деле он немец, ибо похож, и его вроде как зараза не берёт. И он даже не заражает никого, кто рядом. Но, если дорожку ему перейти, то вмиг заразит. Насколько это было правдой, офицер не знал. Но несколько раз он лично видел Кузнецова в заражённой зоне. А после этого — в безопасной зоне. И Сеченов реагировал на это как на что-то обыденное. И никто после этого не заразился. Зато именно с появлением Кузнецова дела с изготовлением вакцины улучшились. Поэтому сейчас подопытные вместе с профессором Захаровым четвёртые сутки живут с коричневыми нарывами на лицах. А раньше с такими пятнами умирали через полминуты после их появления. Нарывами же коричневые пятна становились уже потом, на трупах.

Вот и сейчас Сеченов с Кузнецовым оделись в защитные балахоны и ушли в заражённую зону с кучей медицинских шприцов, ампул и пробирок. Подопытные отправились к ним, лишь дочь майора Муравьёвой ещё несколько минут разговаривала с матерью. Под конец они помирились, и дочь даже улыбнулась Муравьёвой напоследок. Та ушла в полуобморочном состоянии, и все офицеры, кому не повезло принять участие в случившемся инциденте, пошли писать подробные рапорты о произошедшем. Ещё через два часа офицер сменился, поужинал в столовой первого этажа и улёгся спать. Кровати для охраны были установлены там же, на первом этаже, в кабинетах, потому что покидать здание НИИ мозга офицерам запрещалось.

Проснулся он посреди ночи от громких криков радости. Вроде бы кто-то кричал «Ура!», но спросонья он принял это за звуки боя. Поэтому, вскочив, бросился к оружию прямо в исподнем. Но быстро понял, что не слышит выстрелов. Наскоро одевшись, он выбежал из переоборудованного под спальное помещение кабинета и столкнулся со своими сослуживцами, неожиданно радостными и счастливыми.

— Что случилось?! — офицер заозирался.

— Вакцину изобрели! — один из чекистов хлопнул его по плечу. — Только что передали из лаборатории: вакцина сработала! Инфицированные выздоравливают! Как только их укололи — пятна за минуту рассосались! Никто не умер! Сейчас им кровь проверяют и потом в карантине сколько-то там держать будут, но наши, кто сейчас лабораторию испытаний охраняют, сами слышали, как Сеченов сказал, что вакцина работает так, как задумано, и теперь эпидемии конец!

24 июля 1941 г. Окраина Берлина, около полудня