Харальд Хорф – Atomic Heart. Предыстория «Предприятия 3826» (страница 37)

— Тем более! — нервно парировал генерал Хрущёв. — Для чего было заражать себя?!

— Это с самого начала была моя идея, — Захаров безразлично пожал плечами, мол, ну и что с того? — Стало быть, мне и испытывать финальный вариант вакцины. Если сработает — мы будем точно знать, как действует механизм антивирусной химеры.

— А если нет?! — воскликнул Хрущёв, но Захаров оборвал его, отмахнувшись:

— А если нет, то всё это станет уже неважно. Потому что других вариантов прекратить эпидемию у нас нет. И уже не будет.

В общем, Хрущёв уехал в тот день, держась за голову и пребывая в полнейшем шоке. С тех пор от него сюда ежедневно приезжает офицер связи майор Муравьёва. Нормальная такая тётка, даром что под сорок, бойкая бабёнка и симпатичная! Будь сейчас всё по-старому, без смертельных эпидемий и гор трупов, он был бы не прочь рискнуть её закадрить. А так… тут бы живым остаться. Эпидемия уже здесь, половина Москвы вымерла, вторая половина не заразилась лишь потому, что Садовое оцепили заранее, ещё тогда, когда шла подготовка к эвакуации в Куйбышев товарища Сталина. Как только она началась, пересекать Садовое стало запрещено. Те, кому это было позволено, сдавали кровь на анализ, и только потом их пропускали через оцепление.

Оцепление, кстати, тройное. Первая линия стоит на внешней стороне Садового кольца, вторая — на внутренней. А третья — это пулемётные заградотряды НКВД, расположенные в домах за второй линией. Их задача расстреливать всех, в том числе солдат оцепления, если кто-то нарушает размеченные границы или снимает противогаз либо защитный балахон. Противогаз и балахон на улице снимать запрещено. Впрочем, лично он ещё ни разу не видел своими глазами идиота, который бы снял всё это добровольно.

Вместо одной минуты прошло две, и офицер подошёл к спящему учёному.

— Товарищ Сеченов! — он осторожно потряс его за плечо. — Дмитрий Сергеевич!

— А? Что? — встрепенулся учёный, неуклюже вскакивая со стула и замечая неподвижную центрифугу. — Вот дьявольщина! Центрифуга всё-таки сломалась!

— Не сломалась она! — пробубнил через противогаз офицер, повышая голос, чтобы его было слышно лучше. — Открутила положенное время и остановилась!

— Сколько я проспал? — сообразил Сеченов, бросаясь к центрифуге. — Реакция могла начаться и уже прогореть!

— Всё в порядке, Дмитрий Сергеевич! — заверил его часовой. — Ровно две минуты прошло после остановки. У вас есть ещё четыре минуты до начала активной стадии.

— Действительно. — Сеченов вытащил из центрифуги колбу, до середины заполненную прозрачным бесцветным желе. Он удивлённо посмотрел на офицера: — Откуда вам известны сроки?

— Вы называли их при мне раз сто пятьдесят, Дмитрий Сергеевич! — донеслось из-под противогаза. — Запомнилось само собой!

— Извините, — смутился учёный. — Признаюсь, я не различаю вас в противогазах…

— Ничего страшного, товарищ Сеченов! — успокоил его офицер. — Служба такая!

Сеченов поблагодарил офицера, подхватил колбу и понёс её к мощному микроскопу. Минут тридцать он возился то с микроскопом, то с желе, что-то добавляя туда шприцами из разных пробирок, изучая в микроскоп полученный результат и повторяя всё это вновь. Затем он подошёл к селектору и вызвал к себе ассистентов.

Те явились из соседней лаборатории вчетвером, маститые такие дядьки в строгих лабораторных халатах, с умудрёнными опытом лицами и с растерянностью во взглядах. Все они были серьёзными учёными, но разобраться в полимерах Сеченова оказалось гораздо сложнее, чем они считали изначально. Офицер не раз слышал, как они в сердцах сетуют друг другу на то, что полимеры есть абсолютно нестандартная субстанция, доселе не рассматриваемая ни физикой, ни химией, ни медициной.

— Товарищи, финальная структура противовирусного полимер-генератора готова, — Сеченов протянул им две колбы с разными надписями: — Это первый каскад. Это третий. Приступайте к монтажу химеры, я займусь вторым каскадом, если он… — учёный осёкся и поправился: — …когда он появится.

Матёрые ассистенты покивали, понимающе хмурясь, забрали колбы и покинули помещение. Сеченов открыл холодильник, извлёк оттуда стерильную герметичную коробку из хирургической стали с заранее заряженными шприцами и тоже вышел из лаборатории. Офицер НКВД немедленно двинулся следом.

— Товарищ офицер, — Сеченов обернулся к нему. — Пожалуйста, пригласите в лабораторию испытаний товарища Кузнецова!

— Есть! — отчеканил офицер и поспешил к ближайшему селектору. Добравшись до него, чекист наклонился к раструбу и произнёс: — Капитану Кузнецову явиться в лабораторию испытаний! Повторяю! Капитану Кузнецову срочно явиться в лабораторию испытаний!

Офицер заторопился обратно. Оставлять Сеченова одного нельзя. Это приказ товарища Сталина. Тут, в НИИ мозга, охрана сперва была расставлена на каждом этаже и через каждые десять метров. Но с приходом эпидемии в Москву Сеченов заявил, что такое количество людей лишь увеличивает потенциальное количество жертв. В итоге всю охрану переместили к входным дверям на этажах, и с Сеченовым теперь приходится передвигаться по одному. Непорядок! Мало ли что может случиться! Тут и научные ассистенты — или как их там правильно, — и добровольцы. Кто знает, что у них на уме?!

На этот раз он как в воду глядел! Не успел офицер добежать до лаборатории испытаний, тяжело дыша через противогаз, а там уже возникла чрезвычайная ситуация! Сеченов с медицинской коробкой подходил к стеклянной стене, а сзади к нему по коридору бежала та самая майор Муравьёва.

Офицер узнал её даже в противогазе, других женщин сюда не пускали, тем более в майорской форме. И следом за ней бежали двое его сослуживцев, офицеры охраны НИИ из НКВД, с пистолетами в руках!

— Майор Муравьёва! — рявкнул один из них, вскидывая пистолет. — Стоять! Последнее предупреждение! Ещё шаг — и открываю огонь!

Второй офицер тоже взял майора Муравьёву на прицел, и охранник Сеченова в три прыжка догнал учёного. Он закрыл ошарашенно оборачивающегося Сеченова собой, тоже выхватил пистолет и прицелился Муравьёвой в лоб. Та остановилась и схватилась руками за свой противогаз.

— Что происходит? — опешил Сеченов, недоумённо разглядывая представшую перед ним картину. — Товарищи! Пожалуйста, опустите оружие! Здесь нельзя стрелять! Это обычное стекло, за ним находится заражённая зона, вы же знаете…

— Товарищ Сеченов! — Муравьёва содрала с себя противогаз. — Дмитрий Сергеевич! У вас моя дочь! Пожалуйста, отпустите её! Умоляю вас! Она ещё ребёнок!

— Что вы такое говорите, Зинаида Петровна?! — ещё больше изумился Сеченов. — Какая дочь?! Какой ребёнок?! Мы не работаем с детьми, это исключено!

— Катя! Катя Муравьёва! — воскликнула майор, с трудом сдерживая слёзы. — Моя дочь! Моя Катюшка… Ей всего семнадцать…

— Екатерина ваша дочь? — искренне удивился Сеченов. — Но… почему вы не сказали?

— Я не знала! — трагически выдохнула майор. — Я не знала, что она записалась к вам добровольцем! Она сказала, что проведёт несколько дней в балетной школе. Там никого не осталось после эвакуации, а Катюша занимается балетом с шести лет, учителя прочили ей большое будущее… — Майор всхлипнула, но сдержалась: — Она сказала, что не хочет прекращать тренировки, а мы живём в маленькой квартирке… Я сама выхлопотала ей пропуск… Я всё время на службе! Только сегодня получилось туда заехать! Я выяснила всё лишь полчаса назад! Дмитрий Сергеевич, родимый, отдайте мне Катюшу…

— Но… — Сеченов был совершенно потрясён. — Это невозможно… — Он растерянно обернулся к стеклянной стене. — Она в опасной зоне… четвёртые сутки…

Майор Муравьёва издала едва слышный сдавленный крик и заломила руки, удерживающие противогаз. За стеклянной стеной появился профессор Захаров. Он с безразличием окинул взглядом сложившуюся немую сцену и приблизился к стеклянной стене вплотную. Офицер инстинктивно отшагнул назад. Лицо Захарова покрывали ядовито-коричневые нарывы, глазные сосуды полопались, губы засохли и потрескались, в трещинах виднелась запекшаяся кровь.

— Дима, — Захаров перевёл на Сеченова усталый взгляд, — по какому поводу шум? Если товарищ майор заражена, не убивайте её. Запустите её к нам.

— Она не заражена, — Сеченов болезненно потёр висок свободной рукой. — Она утверждает, что наш доброволец Екатерина её несовершеннолетняя дочь…

— Доброволец номер 83, Екатерина Бородина, 1923 года рождения? — уточнил Захаров. — Других женщин у нас сейчас нет.

— Екатерина Муравьёва! — воскликнула майор. — 1924 года рождения! Почему вы не проверили её документы?! Кто у вас занимается добровольцами?!!

— Добровольцами у нас, — в голосе Захарова зазвучала сталь, — занимаюсь я! — Он в упор посмотрел на Муравьёву, и та попятилась, словно взгляд заражённого человека мог инфицировать её даже через стекло. — И я не проверяю документы. Я учёный, а не бюрократ. На кону стоит судьба всего советского народа, быть может, всего мира, и мне безразлично, что указано в документах добровольцев. Эпидемия не убивает официальные бумаги. Она убивает людей. Зачем вы явились сюда, Зинаида Петровна? Похлопотать за дочь? А как же остальные добровольцы? Здесь, в этой лаборатории, до неё погибло 82 человека. Молодые, здоровые и сильные мужчины и женщины. До них вам дела не было? Жить достойна только ваша дочь? Остальные могут умирать себе сколько хотят, или из-за эпидемии, или здесь, в лаборатории, жертвуя собой ради создания вакцины, которая спасёт всех, — всё это для вас не важно, не так ли?! Всё это хорошо и правильно, только когда не касается вашего ребёнка? Ваш-то ребёнок особенный, он, несомненно, избранный и лучше прочих во всём! И этому даже не нужны доказательства, ибо самое главное доказательство уже есть — это ваш ребёнок. Так, Зинаида Петровна?