Харальд Хорф – Atomic Heart. Предыстория «Предприятия 3826» (страница 33)

Таковые нашлись в нагрудном кармане лабораторного халата, и Гольденцвайг убедился, что не ошибся. Перед ним лежало тело Михаэля фон Штокхаузена, его институтского приятеля. Йозеф запоздало вспомнил, как доктор Циммерман полгода назад мельком упомянул, что Михаэль работает здесь, в Центральном клиническом госпитале Берлина. Маловероятно, что его отец выжил во всём этом кошмаре, но на всякий случай Гольденцвайг забрал документы Штокхаузена с собой. Если фон Штокхаузен старший выжил, то он отблагодарит Йозефа за документы сына. Вряд ли у него останется от сына ещё что-либо. Район, где стоял особняк Штокхаузенов, пылает третьи сутки, и этот госпиталь тоже вскоре сгорит, соседний квартал охвачен пожаром.

Для надёжности Йозеф набрал с собой запас пробирок, медицинской одежды, реактивов и даже взял микроскоп. Который, впрочем, ничем особо не помог. Позже, обосновавшись на другой окраине Берлина в более-менее безопасном месте, Гольденцвайг попытался изучить анализ собственной крови, но не преуспел. В микроскоп удалось разглядеть некую вредоносную бактерию, но убивала мозг явно не она. В составе заразы однозначно присутствовали вирусы, совершенно точно больше одного, но увидеть их Йозеф не смог. Вирус в 50 раз меньше бактерии, и в переносной микроскоп его не увидишь. Но полученных результатов хватило, чтобы понять, что зараза из его крови никуда не делась, и отныне он обречен пребывать в вечном ожидании очередной вспышки болезни.

Это ожидание очень сильно пугало и напрягало психику. За время своих мытарств Йозеф встретил порядка сотни выживших, все они обнаружились на окраинах и в разных местах. Поначалу уцелевшие держались кучками. Кто-то селился возле водяных колонок и продуктовых магазинов в ожидании помощи либо от государства, либо от захватчиков, которые рано или поздно появятся. Другие желали покинуть Берлин и самостоятельно выйти к русским или американским войскам. Третьи стремились добраться до какой-либо деревни, потому что надеялись организовать там быт. Все они, узнав, что Гольденцвайг медик, звали его с собой, но он отказался.

Потому что с самого начала опасался приближаться к инфицированным, даже несмотря на то, что сам являлся таковым. И оказался прав! Все эти кучки вымерли, как только у одного из их членов началась новая терминальная стадия. Выжили лишь те, кто по совету Йозефа держались вдали от всех. С тех пор они так и соседствуют друг с другом на расстоянии. Если надо поговорить, то кто-нибудь стреляет в воздух, и на этот звук приходят собеседники. Обычно желающие поговорить поднимаются на крышу какого-нибудь здания и оттуда при помощи самодельных рупоров проводят короткую беседу.

Именно так Гольденцвайг узнал о доме, в котором сейчас поселился. Ему посоветовал старик, проживающий в этом районе с детства, мол, дом просторный, с приусадебным участком, есть свой колодец с чистой водой, и хозяевами были бездетные пенсионеры. Йозеф пришёл по адресу, и слова старика подтвердились. Дом оказался добротным, и колодец действительно был. Трупы стариков обнаружились в беседке на приусадебном участке, зарыть их не составило особого труда. Этот же дед рассказал ему о данном продуктовом магазине. Точнее, сам магазин находился через дорогу и был к тому времени разграблен. А вот его продовольственный склад владельцы устроили отдельно, видимо, других помещений по сходной цене найти не смогли.

На складе обнаружился приличный запас консервов, и Йозеф решил остаться здесь до тех пор, пока он не иссякнет. Куда идти — совершенно не понятно, зато точно ясно, что заражение накрыло и своих, и чужих: с начала эпидемии не слышно советских обстрелов, и американские бомбардировщики перестали бомбить город. Если кто-то и будет устраивать спасательную операцию, то начнут её с Берлина, а не с мелких окрестных деревушек. Если же нет, то выбраться отсюда Йозеф всегда успеет. Сейчас чем меньше контактов с инфицированными, тем больше шансов выжить.

По этой причине они с местными уцелевшими разделили время посещения магазина: дед страдает бессонницей, просыпается рано и потому ходит сюда по утрам. Две выжившие женщины, пожилая фрау и её дочь лет пятнадцати, приходят в полдень, Гольденцвайгу досталось вечернее время. Достаточно удобно, в случае необходимости можно оставить записку, зато личный контакт исключён полностью.

Закончив собирать сумку, Йозеф взял автомат наизготовку и пошёл к выходу. Несколько минут он стоял под дверью, прислушиваясь, но с улицы не доносилось никаких звуков. Чтобы не рисковать, он решил проявить больше осторожности и поднялся на крышу здания, заранее приготовив бинокль. Выбираться из чердачного окна на покатую поверхность крыши было неудобно, пришлось держать бинокль одной рукой, чтобы другой держаться за металлическую штангу флюгера. Гольденцвайг принялся осматривать окрестности вечерних улиц, потом переключился на крыши окружающих кварталов и на одной из них увидел соседского деда.

Тот, с винтовкой на груди, тоже смотрел на него в бинокль. Увидев, что Йозеф заметил его, дед сменил бинокль на рупор и по-старчески надтреснуто прокричал:

— Добрый вечер, герр фон Штокхаузен! Как ваше здоровье сегодня?

— Большое спасибо, герр Метц, со мной всё в порядке! — прокричал в ответ Йозеф.

Чтобы не рисковать лишний раз, всем встречающимся людям Гольденцвайг представлялся именем покойного Михаэля. Так надёжней. Тем более что в этом районе Берлина вряд ли кто-то был знаком с фон Штокхаузенами лично, зато сам Йозеф знал семью своего бывшего друга достаточно хорошо.

— Я слышал выстрелы, пока был внутри! — добавил он громче. — Что случилось?

— Не знаю! — выкрикнул старик. — Но я наблюдаю за дорогой с той минуты! В нашем квартале никто не появлялся! Можете выходить наружу, герр фон Штокхаузен! Здесь сейчас безопасно!

— Спасибо, герр Метц! — ответил Гольденцвайг. — Спокойной ночи!

Он полез с крыши обратно на чердак. С одной стороны, это хорошо, что в их квартал никто не заявился. Уцелевших продуктовых магазинов в этом районе не так много, а консервы имелись далеко не в каждом из них. Остальные продукты давно съедены или протухли, и лишние рты нам тут не нужны. Своих хватает — в районе почти полсотни выживших, если посчитать по всем кварталам. С другой стороны, ещё одна надежда на спасение не оправдалась. В первые дни эпидемии Гольденцвайг надеялся, что секретные подземные заводы не пострадали и вскоре оттуда придёт помощь. Теперь уже ясно, что заражение добралось туда ещё во время инкубационного периода. Скорее всего, инфекцию занесли в подземелье в первый же день эвакуации. Поэтому за всё время с начала эпидемии ни одна из секретных телефонных линий СС ни разу не ответила на его звонки. А ведь он множество раз пытался соединиться с ними из соответствующих зданий, когда бродил по Берлину в поисках спасения.

Всё это означает, что заражение распространилось через подземную железную дорогу по всей Германии ещё до начала смертей. То есть никаких атомных ракет запущено не было. Судя по срокам, их даже не успели изготовить, терминальная стадия началась где-то за неделю до окончания этих работ. Значит, Советы и их союзники победили. Но ни те, ни другие в Берлине до сих пор не появились. А это, в свою очередь, означает, что эпидемия поразила и их. То есть заражение охватило и Европу, и Советы, и, быть может, даже США. И вряд ли кто-то сможет предотвратить её распространение. Мир наверняка обречён. Поэтому надо озаботиться сохранением собственной жизни. Что бы там ни случилось со всем миром, лучше прожить подольше, чем наоборот.

Стоящий у входного полога часовой бросил короткий взгляд на медицинское предписание и посторонился, уступая дорогу. Кузнецов вошёл в стационарную палатку полевого медицинского пункта и доложил военврачу:

— Капитан Кузнецов на сдачу анализа крови прибыл!

— Присаживайтесь, капитан, — военврач указал ему на стул возле медицинского стола, уставленного десятками пробирок с образцами крови и колбами с реактивами. — Расстегните рукав и закатайте его до локтя.

Кузнецов принялся закатывать рукав, исподволь оглядывая полевой медпункт. Брезентовая палатка на металлическом каркасе была установлена прямо на землю и могла вместить взвод в полном составе. Вполне нормально для полевого лагеря и совсем негусто для полевого госпиталя, пытающегося спасти от эпидемии целый полк. Впрочем, кто знает? Может, для врачей это нормально. В конце концов, это же не хирурги, которые штопают раны и вытаскивают осколки из нескольких сотен бойцов, оставшихся от нескольких тысяч после удара «Фау-5». Лекарство против коричневой чумы ищут где-то в Москве, а полевые медпункты, вроде этого, лишь собирают образцы крови и общую картину болезни.

Если, конечно, у этой заразы вообще есть картина. Потому что со стороны всё выглядит страшно и быстро: был человек, ходил, улыбался, шутил, ел с тобой за одним столом — потом ты отворачиваешься на десяток секунд, а когда поворачиваешься, он уже лежит на земле мёртвый, с коричневыми пятнами на лице. И вокруг тебя падают замертво другие, почти одновременно, словно по команде. И никто не понимает, что происходит. А позже, когда всё становится ясно, никто не знает, что делать. Поэтому на карантин закрывают всю дивизию. Точнее то, что от неё осталось. А остальная армия уходит дальше. Потому что карантин — это просто сидеть в первой попавшейся деревне до тех пор, пока все не выздоровеют сами по себе или не умрут. Выздоравливают единицы. Умирают тысячи.