Харальд Хорф – Atomic Heart. Предыстория «Предприятия 3826» (страница 32)

— Реверсант убивает за 30 секунд, это действительно так, — согласился Сеченов. — Иногда даже быстрее. Но терминальной стадии предшествует инкубационный период. Да, теперь он может оказаться значительно меньше, чем неделя. Однако меньше чем двое суток инкубационного периода ещё ни разу не было выявлено. У товарища Сталина кровь берётся на анализ дважды в день. Я сам получаю эти пробы и лично их проверяю. Поэтому с полной уверенностью утверждаю, что крайний случай ещё не настал.

— Вы даёте гарантию, что инкубационный период никогда не станет меньше двух суток? — Во взгляде Молотова без труда читался прямой намёк на то, что в случае смерти вождя народов отвечать за всё будет Сеченов.

— Никто не даст вам такой гарантии, — Сеченов выдержал взгляд с усталой решимостью. — Но я всё равно против поспешной вакцинации. Попытайтесь понять: без полноценной вакцины реверсант из организма не уйдёт. Его в принципе нельзя изгнать, можно только уничтожить. Неполноценная вакцина, возможно, сможет на какое-то время усыпить входящие в него вирусы, но позже они обязательно проснутся. И тогда они уже могут быть невосприимчивы к вакцине вовсе! Те немногие, кто выжил после заражения благодаря особенностям организма, не только остаются носителями и распространителями заразы. Рано или поздно они заболеют вновь. Возможно, они вновь выздоровеют. Но с каждым разом ресурсы организма станут иссякать всё сильней, и в конце концов выздоровления уже не произойдёт.

— То есть все те, кто считается иммунными к коричневой чуме, всё равно умрут? — Молотов спешно обдумывал услышанное. — И они распространяют болезнь? Необходимо уничтожать всех, кто выходит из заражённых районов, даже иммунных?

— Не надо никого уничтожать! — Сеченов вперил в Молотова возмущённый взор. — Изолируйте людей! Не подпускайте их к здоровым! Обращайтесь к ним через громкоговорители, через рупоры, разбрасывайте листовки с самолётов! Не надо никого уничтожать!

— Сказать это гораздо легче, чем сделать! — жёстко парировал Молотов. — Предоставьте советскому правительству самому решать, как обезопасить страну от эпидемии! Ваша задача — создать вакцину! Вот и выполняйте её! Вам требуется для этого что-либо помимо того, что советское правительство уже предоставило?

— Нам нужно больше иммунных, — вздохнул Сеченов, — тех немногих, кто вышел из заражённых районов живыми. На данном этапе они наш основной источник информации о количественном разнообразии вирусных штаммов. Вирусы продолжают мутировать. Именно этим вызваны столь различные сроки инкубационного периода, наблюдающиеся у разных контрольных групп пациентов. Завтра мы предоставим Академии наук схему нового фильтра, он будет более эффективно абсорбировать боевой реверсант. Теперь же мне пора возвращаться в лабораторию. На счету каждая минута. Посему я вас больше не задерживаю, товарищ Молотов.

Сеченов поднялся с кресла и направился к выходу. Молотов, скрипнув зубами, стерпел оскорбление и молча проследовал за ним.

С улицы донёсся глухой звук винтовочного выстрела, сменившийся тихим стрекотом автоматной очереди, и Гольденцвайг замер, прислушиваясь. Стреляли где-то достаточно далеко отсюда, но лучше проявить осторожность заранее. Он отложил в сторону полупустую хозяйственную сумку, перевесил автомат со спины на грудь и расстегнул гранатный подсумок. Если уличная дверь откроется, то привязанная к ней проволока с густо нанизанными пустыми консервными банками загремит, и у него будет время достать гранату и занять стрелковую позицию, прежде чем неизвестные доберутся до этого подсобного помещения.

Вообще, таких стычек, чтобы прям со стрельбой друг в друга, в этом районе Берлина не было больше месяца. Обычно всегда удавалось договориться, в крайнем случае недовольные друг другом стороны могли пострелять в воздух для острастки. Но чаще стрельба применялась для привлечения внимания, в качестве этакого нехитрого средства связи. Потому что иных способов не имелось, на второй день после начала эпидемии электроснабжение прекратилось, а жечь костры было делом крайне небезопасным. Случаев, когда тот, кто развёл костёр внутри здания, умирал от заражения и костёр этот превращался в пожар, были десятки. Центр Берлина выгорел едва ли не полностью, и, судя по дымным столбам, поднимающимся к небу, в некоторых районах пожары продолжались и сейчас, несмотря на прошедший недавно дождь.

Выстрелы больше не повторялись, и Гольденцвайг продолжил наполнять консервами хозяйственную сумку. На этот полуподвальный склад он наткнулся случайно, произошло это пять недель назад. До того момента он в ужасе метался по Берлину, тщетно пытаясь найти хоть какую-нибудь помощь. В день начала эпидемии, ужасы которого долго преследовали его в ночных кошмарах, он, несомненно, заразился вместе со всеми. Однако по неизвестным причинам его организм справился с инфекцией, и он не умер. Йозеф очнулся наутро следующего дня, полулёжа на водительском сиденье той же машины, в которой врезался в дом. Жуткие коричневые пятна, усеивающие лицо, ещё виднелись на коже, но были совсем светлыми и явно рассасывались. Сильно болела голова, мучила жажда и тело пекло, свидетельствуя о высокой температуре, и ставшие ватными ноги отказывались удерживать туловище.

Найти воды оказалось невероятно трудной задачей, и Гольденцвайг, пока выздоравливал от инфекции, едва не умер от жажды. На третьи сутки коричневые пятна исчезли полностью, и он понял, что едва шевелится не от инфекции, а от голода и дегидратации. Он выбрался из машины, в которой так и провёл всё это время прямо посреди улицы, и с трудом побрёл в сторону центра. Лежащие то тут, то там трупы были объедены вороньём и уже начали разлагаться, порывы ветра приносили то освежающее дуновение, то отвратную трупную вонь, и вокруг по-прежнему не было ни единой живой души. Найти воды и немного еды ему удалось лишь с четвёртой попытки, когда Йозеф натолкнулся на несколько незапертых квартир. Трупы их жильцов лежали на лестничных клетках, смрад стоял жуткий, но пить к тому моменту хотелось так, что даже такая вонь не стала ему помехой.

После еды и питья стало значительно легче, и Гольденцвайг продолжил продвигаться к центру Берлина, попутно пытаясь понять и проанализировать произошедшее. Заражение, и это бесспорно, распространялось повсюду ураганными темпами. Как микробиолог, он понимал, что сама по себе зараза не могла поразить всех за столь короткий промежуток времени, в течение которого умер персонал его НИИ. Более вероятно, что распространению предшествовал никем не замеченный инкубационный период, в течение которого вирус, если, конечно, это был вирус, был распространён носителями по обширной территории. Потом наступила терминальная стадия, и все умерли в одно и то же время.

Сама по себе эта терминальная стадия тоже являлась в высшей степени непонятной. Позже, когда Йозеф столкнулся с первыми выжившими, он имел возможность убедиться во многих странностях, свойственных этой эпидемии, но терминальная стадия была са́мой сложно объяснимой из них: если в относительной близости друг к другу находилось несколько инфицированных и при этом один из них начинал умирать, то терминальная стадия немедленно начиналась у всех остальных. Эффект домино — так сам для себя Гольденцвайг назвал этот кошмар.

Чтобы не стать в этом эффекте домино очередным звеном, нужно было находиться от других умирающих либо за очень толстой герметичной преградой, либо на значительном расстоянии. Практика показала, что ближе ста метров не было уже никаких гарантий. Такое ощущение, что поразившая людей зараза чувствует местонахождение себе подобного, словно между частицами вируса поддерживается некая связь. Выявить другие закономерности не удалось, зараза явно мутировала, и мутировала очень быстро. Однозначно, самым страшным был первый её удар. По наблюдениям Йозефа, из тех, кто заразился исходной формой вируса, умерло порядка девяноста пяти процентов, если не более. Но с течением времени степень летальности снизилась ещё процентов на двадцать или около того.

Но самое страшное заключалось в том, что тот, кому посчастливилось переболеть и не умереть, через какое-то время заболевал вновь. А потом ещё и ещё. В конце концов организм ослабевал настолько, что наступала смерть. Сам Йозеф переболел уже дважды, но всякий раз продолжительность инкубационного периода менялась, и понять, когда наступит третий раз, он не мог. В поисках помощи он сумел добраться до центра Берлина, но не нашёл там ничего, кроме облепленных вороньём трупов и быстро распространявшегося пожара. Чтобы хоть как-то увеличить свои шансы выжить, Гольденцвайг добрался до центрального берлинского госпиталя и попытался запастись медикаментами.

Здание госпиталя представляло собой совершенно жуткое зрелище: всюду трупы больных и медперсонала, лежащие вперемешку, в основном в коридорах. Видимо, здесь тоже почувствовали неладное, но предпринять что-либо уже не успели. Разжившись шприцами, пенициллином и прочими препаратами, Йозеф решился взять у себя анализ крови и пробрался в лабораторию госпиталя. Там тоже хватало трупов, смрад стоял жуткий, и найти более-менее сносное место ему удалось не сразу. В процессе поисков Гольденцвайг неожиданно наткнулся на труп медика, показавшегося ему знакомым. Узнать в покрытым коричневыми язвами лице мертвеца своего приятеля по мединституту было крайне непросто, и Йозеф заставил себя обыскать труп на предмет документов.