Ханна Сэнс – Собери меня из осколков (страница 3)

– А к чему же? – с любопытством подается она вперед, подкатываясь.

Я вскидываю руки, словно готовясь открыть ей самую большую тайну:

– Смысл в…

– Макс! – доносится предостерегающий голос из кухни.

Мама, оказывается, встала раньше нас всех сегодня.

– Ладно, ладно, – усмехаюсь я и показываю замок на губах, а потом иду в сторону к маме.

– Тогда я спрошу у Яндекса, – не теряется Рокси и кричит мне вдогонку. – Нет, правда, так и напишу в поиске: «Чем привлекает девушек этот заурядный Максим Валерьевич Фокс»?

О, ответ у меня имеется. Я останавливаюсь:

– И он тебе скажет, что Макс Фокс привлекает девчонок тем, что у него…

– МАКС! – рявкает мама и выходит к нам с кухонным полотенцем наизготовку, чтобы наподдать мне за такие вольности.

– Молчу, – капитулирую я уже окончательно.

– Ну вот, – обиженно качает головой сестра и поджимает губы. – На самом интересном месте, как всегда.

Улыбка сама появляется на моем лице. Но потом я внезапно чувствую вину: мы с сестрой обсуждаем какую-то ерунду и смеемся. В такой день. Но, с другой стороны, когда как не сегодня, когда особенно тяжело? Наверное, это то единственное, что помогает нам все еще быть на плаву.

Я перевожу взгляд на маму. Нет, конечно, она не злится. Кажется, даже прячет усмешку за напускной серьезностью, а хватка на полотенце едва-едва позволяет удерживать его в руках. Рада ли она, что мы дурачимся, или ее это расстраивает, потому что мы делаем это в такой день?

Есть дни, ничем не примечательные. Которые просто проплывают мимо в круговороте будней, но есть и те, которые ты ждешь, по несколько раз на дню сверяясь с календарем, словно ты можешь пропустить этот день, как станцию в метро. Хотя ты знаешь, что не пропустишь. Он записан у тебя в памяти, на подкорке. И просыпаясь утром, ты четко знаешь, что сегодня – тот самый день. 11 октября – теперь тоже записан у меня на подкорке.

Завтрак нас уже ждет. Мама уже перестала каждый раз помогать Роксане расположиться удобнее, хотя сегодня я не могу не заметить, как она сдерживает этот порыв. И я ей благодарен за это: Рокси сильная и должна оставаться такой вопреки всему. А вот мама… Хоть ей и не снятся кошмары – я не могу утверждать наверняка, – но она выплакала литры слез. И я даже боюсь представить, каково быть на ее месте: внезапно потерять любимого мужа, потому что они буквально вросли друг в друга за эти годы. Ее обычно зеленые глаза сейчас красные и сухие, белки пронизаны капиллярами и сосудами, она часто смотрит в пустоту, мимо нас, словно все еще пытается найти ЕГО там. Я не хочу такого. Не хочу привязываться в своей жизни ни к кому, если это принесет такие страдания и боль.

Кусок не лезет в горло, но я делаю вид, что занят разрезанием сосисок. Они уже изрядно потрепаны, когда Рокси решается разрезать эту тишину первой. Она шумно выдыхает, словно понимая, что что не скажи – все будет не к месту.

– Я думаю, сегодня отличный день для того, чтобы мне снова вернуться в обычную школу.

Мама удивленно поднимает на нее взгляд и хмурится. Идея ей явно не нравится. Рокси на домашнем онлайн-обучении с того момента, как оказалась дома после больницы. Ходить в школу и общаться со своими одноклассниками – это для нее теперь непозволительная роскошь.

– Будешь гонять на четырех колесах туда-обратно? – подначиваю ее я. – Уверен, выйдет быстрее, чем на автобусе.

– Однозначно, – поддерживает сестра, она явно об этом уже размышляла. – Буду брать такси.

Бросаю быстрый взгляд на маму, и она встречает его. Зеленые глаза полны грусти. Едва заметно качает головой, двумя руками принимается медленно заправлять темные волосы за уши, словно всерьез размышляя над предложением дочери. Но я-то знаю, что все уже решено.

– Давай подождем еще немного, Роксана, – мягко произносит мама, чтобы не вызвать бурю. – Видно, что тебе лучше, я думаю, через несколько месяцев все образуется и тогда ты вернешься к друзьям. Они могут приходить к тебе, ты же знаешь…

– Дело не в друзьях, – прерывает ее Рокси. – Хотя их и вовсе не осталось. Я не могу целыми днями сидеть дома, мам!

– Но ты же не только сидишь дома, но и…

– Но и «что», мам? – взрывается маленькая буря, потому что это было неизбежно. – Классно провожу время реабилитационном центре, да?

Она демонстративно складывает руки на груди и задирает подбородок:

– Обычная жизнь подростка.

– Рокс, ты же знаешь, – мама пытается взять ее за руку, но та не дает. – Мы делаем все, что можем.

– Тогда я буду ездить на такси! Такси для инвалидов есть, я узнавала. Такое же, как больничное. Или Фокс может возить меня…

– Ты не инвалид! – пытается опровергнуть ее слова мама.

– На чем? – вмешиваюсь уже я, но подсознательно понимаю, о чем речь, и хочу, чтобы она сказала это вслух.

– На… на… – Роксана набирается смелости. – На папиной машине.

Да, эта чертова тачка, Додж, стоит у нас в гараже. Не знаю, почему, но мама уперлась и ни в какую не захотела ее выкинуть или продать то, что от нее осталось. Организовала все это представление с эвакуатором и краном, чтобы затащить ее в отцовский гаражный бокс. И вот, почти год она стоит, укрытая тряпками, словно настоящая могила, только под покрывалом.

– Ты вообще ее видела, Рокс? – взрываюсь я, хотя только этого и ждал. – Да от нее ничего не осталось! И вообще, даже, если бы она была в рабочем состоянии, я бы не сел за руль.

– Но почему?..

Вопрос повисает в воздухе. Сестра понимает многое, но еще многое для нее остается загадкой. Я никогда не сяду за руль машины, а этой машины, на которой мы разбились, – тем более. Но может, это мы, взрослые, приписываем символизм там, где его быть не должно? В любом случае, раз решать мне…

– Потому что.

Замечаю, как мама устало потирает глаза. Не так она планировала начать этот день, видно. Но когда у тебя двое разновозрастных детей с непростым характером, ничего не поделаешь.

– Ну Фокс!

– Нет.

– Тогда я не буду ездить на физио и вообще… – встает сестра в позу, а мне отчаянно хочется сгрести ее в охапку и закрыть в своей комнате. – Ничего не буду делать.

Она ставит мне условия. Детские. Наивные. Но я знаю, что она ведь реально сдержит слова. Теперь уже я закрываю лицо руками. Эта малявка невозможна! Черта с два, я сделаю все, чтобы она снова ходила, даже если придется таскать ее на спине в центр.

– Я не обещаю, что сяду в эту тачку, – серьезно говорю я, обдумав все. – Но я попробую поставить ее на колеса.

– Ты что?.. – выдыхает мама, а в глазах надежда.

– Надо же убрать ее наконец из гаража, а то занимает столько места.

– Ладно, братик, – прищуривается сестра, словно пытаясь раскусить, блефую ли я. – Так и быть. Может, там и за руль сядешь.

Пусть думает так, как ей угодно. Может, к тому моменту, как я ее починю, Рокс уже будет бегать в школу на своих двоих, и моя помощь не понадобится.

Мы переключаемся на что-то другое, и только когда пьем чай, мама ставит на стол блины. Для нас это символ памяти. Я все думал, как это будет сегодня. Никто не решается заговорить об отце. Но, оказывается, никакие слова и не нужны, потому что боль общая, одна на всех. И ею пропитано все.

Когда завтрак закончен, Рокси уезжает к себе в комнату для первого урока по видеосвязи. Как бы ей не хотелось, но пришлось перенести ее комнату на первый этаж, это оказалось сильно проще, чем монтировать пандус.

– Макс, – окликает меня мама, хотя в этом не было нужды, я знаю, что нам надо поговорить.

– Ты правда возьмешься за Додж? – уточняет она.

– Да, мам, – пожимаю я плечами, – конечно, я же дал слово Рокси.

– Спасибо, сынок!

Она нерешительно делает ко мне несколько шагов и обнимает. Казалось бы, после таких сложных периодов семья должна сплотиться, а количество объятий – зашкаливать, потому что только поддержка помогает жить дальше. Но у нас с мамой все немного не так. Точнее, совсем не так. Мы не были никогда особо близки, я больше был близок с отцом, но после аварии мы даже отдалились еще больше. Не знаю, с чем это связано. Возможно, я напоминал ей отца, будучи как две капли воды похож на него, а может, она просто замкнулась в себе. Как и мы все, просто в разной степени. И ее сложно в этом винить. Мы общаемся: по поводу школы, Роксаны, моего самочувствия и каких-то бытовых моментов, чтобы делать дом пригодным для жизни человека с ограниченными возможностями. Но в этом общении больше нет нас самих, если вы понимаете, о чем я. Поэтому это ее объятие особенно ценное.

Я смыкаю руки на ее хрупких плечах, ощущая каждую косточку. Сколько она скинула за этот год? Вдыхаю аромат ее волос, забытый мною сливочный и мягкий запах. Как в детстве. Когда все было хорошо.

Я отстраняюсь первым не в силах больше погружаться в воспоминания, когда все было слишком хорошо.

– Она не знает, да? – спрашиваю я шепотом.

Мама только качает головой.

Конечно, Рокси всего десять. Ей точно не стоит вникать в финансовую ситуацию семьи, по крайней мере, до тех пор, пока это можно хранить в секрете. Накопленные родителями за годы деньги враз ушли на лечение сестры, таблетки, нормальную коляску, ибо от государства дождаться ее было невозможно, и поездки от клиники до дома и обратно. Я уж молчу о том, сколько стоило переоборудование дома для нужд Рокси, домашнее обучение и прочее. От этих денег мало что осталось, так что позволить себе ежедневное такси для нее туда-обратно мы просто не можем. Мама вернулась на работу полгода назад, но все это такие копейки в общем масштабе трат. А когда у сестры есть шансы начать снова ходить – так тем более все силы нужно направить именно на лечение. Что мы и делали.