Ханна Ник – Перехитрить лисицу (страница 8)

Дмитрий тоже легонько похлопал его по спине.

– Да брось, к чему… И вообще, у меня предчувствие – ничего дурного не случился. Мы, в конце концов, не во времена "ежовщины" живем…

Кирилл слабо улыбнулся, несмотря на то, что по спине пробежали мурашки. Да, они жили не во времена сталинских репрессий, но во все времена Фемида служит тем, кто сильнее.

А кто сильнее в данной ситуации, и для ребенка было бы очевидным.

* * *

Обычно она просыпалась довольно поздно (ибо поздно ложилась), но в тот день, как Анна позже думала, все шло наперекосяк изначально.

Итак, она проснулась рано, вдобавок, с дурным предчувствием, которое, возможно, было связано с дурным сном (сна она почти не помнила, но ощущение чего-то крайне отвратительного – ей приснились то ли дохлые рыбы, то ли ядовитые бледные грибы, – осталось).

Не успела она подняться с постели, как в ее спальню вошел супруг, по обыкновению ступая очень мягко, почти бесшумно.

Приблизившись к окну, отдернул портьеры и повернулся к ней лицом. Он выглядел абсолютно подтянутым – лицо гладко выбрито, волосы тщательно причесаны, и безусловно идеально зафиксированы "стрелки" на брюках (об идеально чистой сорочке не стоит и упоминать).

– Прости, что приходится тебя будить в столь непривычно ранний час… но ты же помнишь, какой сегодня день?

– Помню, – пробормотала Анна и, не вставая с постели, набросила поверх атласной комбинации такой же атласный, серебристо-голубой халат, – День моего отбытия.

– Верно, – кивнул Зарецкий, – Проводить тебя я, увы, не смогу… впрочем, тебя отвезет в аэропорт Савельев. А в Берне встретит Глухарев.

– Очень похоже на конвой, – не преминула она съязвить, – Словно ты боишься, что я потеряюсь как ребенок или маразматик. Или сбегу?

Зарецкий снисходительно вздохнул (и взгляд его желто-зеленых глаз тоже был снисходительным).

– Я тебе говорил уже неоднократно и повторяю – либо ты живешь тут по моим правилам, либо… живешь не тут. Не нужно, вот только не нужно обжигать меня взглядами! – он даже поморщился, – Любому терпению есть предел и моему – тоже. Хотя уж пожаловаться на недостаток терпимости к твоим выходкам с моей стороны ты не можешь… – он прошелся по мягкому ковру ее спальни и снова остановился у окна, – Я понимаю, что тебе больше по душе нравы французского дворянства, описанные в романах Бальзака и Дюма, которые ты так любишь читать и перечитывать, но, извини, детка, на дворе не восемнадцатый, а начало двадцать первого века.

Конечно, твой несостоявший Бонд, – в голосе Зарецкого явственно проступило презрение, – В угоду тебе готов был изображать и пажа, и фаворита, опускаться на колени, лобзать ручки и прочее… – Зарецкий усмехнулся (очень холодно), – Но кого он при этом имел реально, ты задумывалась?

Анна ощутила, как кровь бросилась ей в лицо и, пожалуй, она краснеет, как девчонка (правда, не от смущения, а от злости). У нее уже готовы были вырваться слова относительно индивидуумов, не видящих бревна в собственном глазу, упрек, а точнее – напоминание супругу о его многочисленных увлечениях, интрижках и кратковременных связях…

но, подумала Анна, сейчас крайне неудачный момент для выяснения отношений.

И вообще подобные взаимные шпильки она считала попросту унизительными.

Посему просто процедила сквозь зубы:

– Если ты имеешь в виду информацию конфиденциального характера, которую мог получать от меня Ручьёв, то, извини, это просто смешно. Тебе известно, сколько действительно ценных информационных источников он имеет? Тогда как я, сам понимаешь, источник и сомнительный, и ненадежный, учитывая то, что в последние годы ты вообще перестал посвящать меня в свои дела…

– Да потому, что банковская сфера – не твой "конек", – Зарецкий отчего-то вздохнул, – Ладно, оставим это. Пожалуйста, поторопись, если хочешь успеть со мной позавтракать. За завтраком обсудим все нюансы, касающие твоего прибытия в Берн.

Она молча пожала плечами (как скажешь), и после того, как муж вышел из спальни, взяла с прикроватного столика мобильник.

– Я улетаю сегодня, -негромко сказала Анна в трубку, не называя имени того, к кому обращалась (впрочем, это и так было понятно), – В аэропорту меня будет сопровождать охранник… это неважно. Рейс в …– назвала время, – Если, конечно, не будет задержан.

Анна сделала короткую паузу, выслушивая собеседника, затем по ее безупречно красивому (даже при отсутствии макияжа) лицу скользнула короткая, не лишенная горечи улыбка.

– Конечно. Ты еще спрашиваешь, Серж?

* * *

Мысленно она поблагодарила Зарецкого за то, что тот выделил для ее сопровождения в аэропорт именно Савельева – не только более симпатичного из охранников (Савельев был высоким, не слишком "накаченным", русоволосым, сероглазым), но и наиболее смышленого.

Вдобавок, некогда Савельев служил в агентстве Ручьёва.

Посему, когда они прибыли в здание аэровокзала и Анна заметила фигуру высокого, стройного мужчины в летнем плаще, стоящего в стороне от основного потока пассажиров и провожающих, она повернулась к Савельеву и уловила понимание в его взгляде.

– Ты можешь и даже обязан не выпускать меня из поля зрения, – Анна слегка улыбнулась, – Но я буду тебе очень благодарна, если ты сохранишь расстояние между мной, тем человеком, – кивком головы указала на мужчину в плаще, – И собой не меньше пяти метров, хорошо?

Савельев чуть зарделся, и в какой-то момент она испугалась, что он скажет: "Шеф дал иное указание" (а Зарецкий наверняка дал иное указание), однако охранник просто кивнул.

– Только помните о времени, Анна Валентиновна.

– Я помню, – и уже не глядя на Савельева, направилась к Ручьёву, который оставался на месте, просто не сводя с нее глаз.

– Серж?.. – она заставила себя улыбнуться.

Ручьёв взял ее ладони в свои и его руки показались ей очень горячими.

Она боялась поднять глаза и встретиться с ним взглядом.

– Как видишь, я прибыл… как ты и просила, – сказал Ручьёв немного подсевшим голосом.

И она отметила, что он не добавил - проводить тебя.

(Неужели до сих пор надеялся, что она все-таки передумает, никуда не полетит и останется с ним?)

Анна вскинула на него глаза.

…Нет, он не надеялся. Но во взгляде его потемневших глаз, в выражении сильного лица, в горьком изгибе губ было нечто такое, отчего она ощутила почти физическую боль.

…Вероятно, сейчас в ее взгляде тоже что-то вспыхнуло. Испытываемые ею чувства отразились на ее лице. Ибо Ручьёв (определенно неосознанно) так сильно стиснул ее пальцы, что ей стало больно.

– Останься, – сейчас его голос звучал глухо, с хрипотцой. Он и не пытался скрыть волнения, – Останься, на стоянке – мой "Фольксваген". Этот пацан, – небрежный кивок в сторону Савельева, с легким беспокойством посматривавшего в их сторону, – Ничего сделать не сможет, а если твой иезуит вышвырнет его с работы, я охотно возьму его к себе. Аня… – он взял ее за плечи, притянул ближе, – Это же шанс, наш с тобой шанс, Аня!

"Но мы же сможем видеться? Даже если твой муж вышвырнет меня с работы, мы…"

…Она встряхнула головой, словно отгоняя морок. И мягко высвободилась из объятий Ручьёва.

По обыкновению чуть насмешливо улыбнулась (истинные чувства она выкажет наедине с собой… и только).

– Что это с тобой, "Ржевский"? Мы ведь расстаемся не насовсем… или тебе приснилось, что лайнер потерпел крушение? Так я скажу – сны обычно сбываются с точностью до наоборот.

– Да, конечно, – он отступил на шаг. И опять (что поделаешь? Женщина не может остаться равнодушной к сильным проявлениям чувств, особенно, если эти чувства касаются ее), сердце у нее сжалось при виде откровенного разочарования на его лице и горечи во взгляде. – Да я, собственно… – он неосознанно провел ладонью по глазам и откровенно вымученно улыбнулся.

Желание остаться с ним – безрассудное, импульсивное, – проявилось в ней с прежней силой.

…Черт знает, каких глупостей она могла наделать, если б не оклик Савельева, тактично не решавшегося приблизиться к любовникам (по крайней мере, ближе, чем на пару метров).

– Объявлена посадка, Анна Валентиновна…

– Да, конечно, – она наконец вспомнила о том, что собиралась сделать напоследок. Открыла сумочку, извлекла из нее футляр. Опять заставила себя улыбнуться, достала из футляра золотую цепочку в виде изящной змейки (эта цепочка уместно смотрелась бы как на женщине, так и на молодом мужчине), и развернув правую руку "Ржевского" ладонью вверх, опустила на нее украшение.

– Зарецкий упрекнул меня в том, что я питаю слабость к легкомысленным нравам французского дворянства семнадцатого века, как их описывал Дюма, но в них была своя прелесть, верно? Тогда мужчины не считали зазорным принимать от своих женщин ювелирные украшения… просто на память.

Во взгляде Ручьёва опять что-то блеснуло, и на секунду Анна понадеялась, что он против ее воли совершит какое-нибудь безрассудство… но увы. Французские дворяне, может, и похищали возлюбленных, сажая их впереди себя на андалузских скакунов…

у Ручьёва был только "Фольксваген". До которого еще следовало добежать.

…Никакой глупости он не совершил. Молча взял подаренную цепочку и молча же поцеловал руку, которая ему эту цепочку поднесла.

Анна попыталась – по обыкновению нежно, – коснуться его щеки… Ручьёв почти с ужасом отшатнулся.

–Нет, – голос его снова звучал хрипло, – Не нужно. Иначе… я просто за себя не ручаюсь.