Ханна Ким – Кассиопея (страница 53)

Три месяца в пустоте, которые отпечатаны на изнанке выцветших воспоминаний, становятся тремя месяцами реальности, которые так хотелось забыть. А у него ведь почти получилось.

– В чем дело?

Мингю боковым взглядом замечает, как кто-то влетает в Юбина, чуть не сшибая его с ног. Это Чонхо, это точно Чонхо. Ему так хочется верить в это.

– Мы не знаем, он просто… – начинает Тэён, но сразу же затихает.

Мингю снова проваливается куда-то, когда его приподнимают над скамьей. Мотает немного головой, потому что боится чувства падения, а оно преследует почему-то. Как во сне. От самого неба и до земли. Он почти чувствует, как разбивается вдребезги.

– Эй, – на щеке теплое касание чужой ладони, – ты слышишь меня? Ты в порядке?

Мингю фокусирует взгляд. Смотрит Чонхо в глаза. И мир резко приобретает очертания. Он садится, впечатываясь головой в чужой лоб, и ошалело оглядывается по сторонам. Видит Юбина с Тэёном, что стоят в двух шагах, и у второго в руках телефон. Видит Сонёля, сидящего рядом на скамье. А потом – Чонхо, на коленях которого лежал парой секунд ранее.

– В чем дело?

Тэён с Юбином хором смотрят друг на друга, а после – обратно на него. Мингю трет влажный лоб рукавом рубашки и свешивает сначала одну, а затем другую ногу на пол.

– Ты что, не помнишь, как в обморок шлепнулся? – Сонёль наклоняется, чтобы заглянуть ему в лицо, и Мингю морщится на это движение. Мычит неопределенно, потому что вроде бы и помнит, да, но… Соврет, если скажет, что не надеялся до последнего, что все это ему просто приснилось. Потерять сознание посреди людной аудитории у всех на глазах – замечательно, здорово, классно.

– Тебе лучше еще полежать. – Чонхо осторожно тянет его обратно за плечи, но Мингю мотает головой:

– Со мной все нормально. – Трет костяшкой указательного пальца переносицу и бросает недовольный взгляд на Тэёна: – Ты зачем ему позвонил?

– Это первое, что пришло мне в голову, – нехотя признается тот, – ну, после того, как мы с Сонёлем вытащили тебя из аудитории. Там все сбежались сразу, а тут нет никого и дышать легче, поэтому…

Мингю машет рукой в его сторону, жестом прося не продолжать, потому что, честно, ничего не хочется слышать. В голове стоит остаточный звон, но в целом он действительно чувствует себя нормально, и это никак не вяжется с тем, что несколько минут назад он упал в обморок. Почему? Что не так? Переутомление? Точно нет. От жары? На улице градусов двадцать, не больше, – тепловой удар не схватишь даже при желании.

Перед глазами стоит белый-белый коридор. И мелкие абсурдные цветочки на чужой больничной пижаме.

– Иди обратно на занятие, я в порядке, – Мингю бросает быстрый взгляд на Чонхо.

– Уже бегу. – Тот не двигается.

– Отвези его домой, – подает голос Юбин, – я объясню преподу ситуацию. Хотя он и так все видел.

– Да не поеду я нику… – Мингю обрывает себя на последнем слове, когда натыкается на мрачный взгляд Чонхо. – Ладно.

Они ловят такси прямо на выходе с территории университета. Мингю смотрит в окно на Сонёля, который вышел их проводить до центральных ворот, хотя нужды не было совершенно, и пытается заставить себя улыбнуться ему в ответ. Вместо улыбки выходит кривая усмешка со скопившейся смертельной усталостью в уголках губ.

Водитель включает радио – тихо совсем, только для себя скорее, но музыка все равно бьет по ушам. И снова хочется спрятаться куда-нибудь. Желательно в комнату с полной звукоизоляцией, где не будет ни голосов, ни песен, ни чужого дыхания сбоку, которое кажется жутко громким.

Из динамиков доносится: «Hello, welcome home», а у Мингю на несколько секунд перекрывает доступ к кислороду. Добро пожаловать домой, который не дом вовсе, а место, которое поглотило целиком, а теперь всеми силами пытается избавиться. Он понимает теперь. Смотрит на Чонхо, чей взгляд направлен в окно, и жалеет. Обо всем жалеет, но больше всего о том, что позволил себе всего на миг представить то, чему никогда не стать реальностью.

– Это ведь не в первый раз, – впервые за последние полчаса нарушает молчание Чонхо, когда они переступают порог квартиры, – не в первый же.

Мингю замирает на мгновение, не сняв до конца второй кед, а потом выпрямляется. Ему бы лицо сохранить и дурачком прикинуться, но нет смысла. Он понимает, о чем речь. Кивает дергано и идет на кухню.

– Если с тобой что-то не так, – за ним следуют по пятам, – почему ты не говоришь ничего?

– Потому что нечего говорить. – Мингю наливает себе стакан воды. – Со мной все в порядке, и чувствую я себя просто прекрасно.

Почти не врет. Не считая легкой слабости, его самочувствие в норме. Бывало и хуже. Намного хуже.

– Ну да, – фыркает Чонхо, опираясь плечом о холодильник и складывая руки на груди.

– Пока ты не начал втыкать в меня свое недовольство и громко заявлять, что я не должен держать все в себе, – Мингю ставит пустой стакан на стойку и поворачивается к нему, – я повторю еще раз: со мной все в порядке. Я понятия не имею, что произошло.

Врет. Потому что понял.

Чонхо укоризненно смотрит на него и молчит. Выстукивает указательным пальцем по предплечью и вгрызается взглядом до самых костей. А Мингю уже давно научился распознавать все оттенки его молчания.

Кто-то говорит, чтобы достучаться до другого. Чонхо же – молчит. И это лучше любых слов и самых бесконечных предложений.

Мингю даже стакан отпустить не успевает, который сжимал в руке, когда к нему подходят ближе и склоняют голову, кладя ладонь на его щеку. Она холодная. Совсем холодная, хотя вчера было наоборот. У Мингю в горле застревает «не надо», потому что правда – не надо, но миллион «не» множится на пустоту и исчезает. Он опускает взгляд, так и не найдя в себе силы сделать хотя бы один шаг назад.

Весь этот мир кричит ему сейчас: «Тебе пора», а он – не может.

– Чонхо, – тихо зовет Мингю, – у тебя бывало так, что ты жалел о чем-нибудь?

Тот вздрагивает, но руку не убирает, наоборот – скользит ею выше и зарывается пальцами в волосы. Мингю не выдерживает и все-таки поднимает взгляд.

– Да, – говорит Чонхо, – но это случилось только после твоего появления. – У Мингю от этих слов вся жизнь в узел скручивается, и это, кажется, видно по его лицу, потому что Чонхо сразу же продолжает: – Я не думал раньше о том, о чем следовало подумать еще очень давно. Ты меня переубедил.

– О чем ты?

– О Тэёне. Своей гордости. – Он улыбается и глядит в сторону окна. – О матери.

Мингю поджимает губы и чувствует себя странно. Потому что впервые его словам придали так много значения, что значение это через край перелилось.

– А ты? Ты жалел? – спрашивают у него, а Мингю и не нужно отвечать, потому что ответ и так известен. Известен, но он все равно говорит это простое:

– Да. – Кладет поверх чужой ладони свою, сжимает пальцы и опускает их руки вниз. – Иногда я думаю, что вся моя жизнь – одни только сожаления.

Он достает из кармана пачку сигарет, отходит к окну и залезает на подоконник, подтянув к себе одну ногу. Упирается подбородком в колено и закуривает. Пытается собраться как-то, но выходит не очень, потому что это абсолютно бесполезное занятие, если обломки твои разбросаны не только в пространстве, но и во времени. Их уже не собрать.

– Я думаю, у тебя тоже бывали моменты, о которых бы хотелось забыть. Просто стереть из памяти, будто их никогда не было. – Мингю выдыхает дым и глядит на Чонхо, который присел на противоположный конец подоконника. – У меня это были те полгода после смерти бабушки. Пожалуй, самые отвратительные шесть месяцев в моей жизни. Я бы не выкарабкался, если бы в один момент Тэён не психанул и не наорал на меня. Мы подрались тогда, и я ему палец сломал случайно, на косяк толкнув. Он лежал с гипсом и извинялся за то, что вышел из себя, а я стоял над ним и думал только о том, что так больше нельзя. Что мне нужна помощь. – Он затягивается и усмехается, чуть не подавившись дымом. – На тот момент я потерял уже третью работу, потому что просто не выходил в смену. Каждый день пил как не в себя. Курил траву. Трахался с кем попало. Однажды порезал себя. – Мингю неосознанно трет запястье левой руки через рубашку и морщится. – Одним словом, летел вниз по наклонной с таким свистом, что появлялось чувство, будто меня уже никак не остановить.

Чонхо сидит склонив голову, не шевелится почти. Глядит себе под ноги и дергает нижнюю пуговицу на рубашке. Мингю хочется одернуть его, может встряхнуть, заставить посмотреть на себя, но он только пепел в открытое окно стряхивает и снова подносит сигарету ко рту.

– Тот случай с Тэёном на один короткий миг вернул мне рассудок. Я хоть и остался без единого родного человека, но по-прежнему были люди, которые имели для меня значение. И которым я просто не мог причинить вреда. А я причинял. – Мингю бросает бычок в окно и сразу же прикуривает вторую сигарету; воздух в кухне весь пропитывается запахом табака. – Я лег в реабилитационный центр. Сам. У меня диагностировали целый букет всякой хуйни. – Он коротко смеется. – Знаешь, я те три месяца, что там пробыл, забыл почти полностью. Это как карандашный рисунок, который ты наспех стер ластиком: вроде и не осталось ничего на бумаге, но, если постараться, можно разглядеть очертания. Увидеть, где карандаш надавливал сильнее всего.