Ханна Ким – Кассиопея (страница 52)

(Тебя предупреждали. Тебя предупреждали. Тебя предупреждали.)

(Нет?)

Чонхо улыбается – легко и в то же время слепяще ярко, будто безумно счастлив в этот момент. Мингю глядит на него и тоже счастливым быть не может, хотя должен, потому что вот – вот оно. И оно выжигает его теплом изнутри и снаружи просто самим фактом своего существования. Но Мингю не может. Ему губы жжет тем, что он не хочет вспоминать, но вспоминает все равно, потому что реальность – сука, которая уже давно его проглотила. Ему оба легких выжимает до последней капли, ему горло подпирает рвущимся наружу признанием, что ему нужно.

(Но.)

Ему что угодно, но Мингю не может, потому что уже хлебнул. Потому что знает, как это бывает. Потому что землю носом вспорол когда-то, забыв обо всех смыслах, забыв о разумных за и против, послав все к черту. Но сейчас не в силах уже. Помнит о том, что у всего есть срок годности. Он разный бывает – срок этот. И хорошо, когда на этикетке дата значится: ты заранее готов.

(Мингю не готов.)

Их знакомство началось с колючих недомолвок и вязкого молчания, в котором тонули оба, но теперь почему-то тонет только Мингю. Он не чувствует напряжения, не чувствует скованности, но все равно молчит, тычась рассеянным взглядом куда угодно, лишь бы не Чонхо в глаза, потому что не надо, не сейчас, лучше чуть попозже, когда пиздец внутри поутихнет. Как глуп и слаб он был, насколько рассеян, что позволил чувствам управлять разумом, раз по губам до сих пор чужим теплом жжется?

Чонхо не спрашивает. Не говорит ничего многозначительного, не бросает странных взглядов. Он варит кофе – два раза, – который Мингю дико сладким кажется, хотя сахара в нем нет. Он улыбается легко и приятно, так тепло и хорошо, но в груди все равно щемить начинает. Мингю в ответ не улыбается – только взгляд опускает и отсчитывает про себя секунды. Те самые, которые перетекут в часы, а после – дни. Которые потом закончатся в один миг.

Многие говорят: «Живи моментом». Это не для него. У него все эти моменты вывернулись спиралью и задушили друг друга, потому что жить ими нельзя, если знаешь, что совсем скоро они просто исчезнут и сгинут в воспоминаниях, которые поблекнут со временем. Он не хочет просто помнить. Он хочет, чтобы так всегда было и чтобы не надо было забывать и отдавать в руки глупой памяти, которая с годами картинки в голове делает черно-белыми.

Многие говорят: «Пользуйся моментом». Мингю не может. Не может использовать то, что ему дано, потому что знает, что это сделает больно всем – не только ему. Потому что это будет мазать по щекам соленой горечью, драть горло надрывным молчанием и клубиться сигаретным дымом в давно черных легких. Есть ли смысл быть счастливым минуту, если знаешь, что потом до конца своих дней будешь дышать только спертым воздухом, который порвет тебя изнутри на ошметки?

Нет, Мингю думает. Смысла – ноль.

(Смысла никогда не будет ноль.)

Чонхо не пытается до него дотронуться. Не пытается быть ближе, хотя ближе уже некуда, а смотрит только. Он всегда смотрел, но Мингю только сейчас осознает это. Начинает отсчитывать про себя чужие взгляды, как секунды до краха. До смерти чего-то внутри, до падения целых цивилизаций, которым осталось жить всего ничего. Секунды капают, растворяются, но взглядов не становится меньше – только оттенки новые приобретают. И названий у них нет, как и у тех звезд, что загораются над их головами с наступлением ночи.

Перед началом первой пары Чонхо не уходит – вместе с Мингю заходит в здание его факультета. Садится рядом, в телефоне играет какое-то время, с Сонёлем болтает потом. Мингю наблюдает за ними до самого начала занятия, а потом теряется взглядом в строчках раскрытой перед ним тетради. И думает: почему так? Почему произошло все то, что произошло? Почему сейчас происходит то, что происходит?

Мингю смотрит на Чонхо, а внутри колет иглой, на кончике которой застыли воспоминания и собственное желание стать немного ближе.

(Эта близость – неправильная.)

Он тянет руку и дотрагивается до чужих волос, проводит рукой, пропуская одну из прядей меж пальцев. Его осторожно берут за запястье и только потом поворачивают голову, чтобы заглянуть в глаза. Мингю понимает, что, если бы сейчас они не сидели посреди аудитории, его бы поцеловали. Опять. И от мысли этой нет трепета внутри, нет смущения и взгляд отвести не хочется. От этого лишь ужас холодом по венам.

Потому что так быть не должно.

– Ну что? – Тэён шлепает тетрадью на стол перед ним.

– Что? – вздрагивает Мингю, оглядывается.

Идет перерыв между второй и третьей парой, а он мыслями все еще в первых десяти минутах, которые скользят по пальцам ощущением мягкости чужих волос.

– Сколько бойцов твоего батальона легло грудью на амбразуру? – Тэён усаживается на скамью рядом ниже.

– Научись говорить нормально, – фыркает Мингю.

– Ага! – В него тычут пальцем, который тетушки с улицы уже давно бы баранкой свернули. – Значит, было?

Он растерянно моргает, потому что правда не понимает. Что, куда и сколько.

– Помирились, – уточняет Тэён и довольно улыбается.

Отвечать на это ничего не хочется. Вместо этого Мингю лишь рассеянно улыбается, когда рядом садится Юбин, доставая из рюкзака контейнер с кучей сэндвичей, а потом ест один из них. Смотрит на студентов, которые расходятся кто куда, чтобы успеть отдохнуть перед следующей парой, которая в этой же аудитории, жует и думает, что да. Так уже было. Давно очень – так давно, что и не вспомнить. Но он вспоминает все равно.

На четвертом занятии Мингю замечает вдруг, что волосы Сонёля стали еще более яркими – настолько красными, что от них можно спички поджигать. Тот рядом сидит, рассказывает шепотом уже давно привычную ерунду, которой Мингю никогда значения не придавал, и ломается немного, когда ему чуть громче говорят:

– Было бы здорово сейчас оказаться где-нибудь за городом в поле и поваляться на траве.

Он морщится, сжимая в руке карандаш. Обводит слегка расфокусированным взглядом студентов, задержавшись на преподавателе, который пишет что-то на доске, и кривится еще сильнее, потому что по вискам бьет уже знакомая боль. Она пульсирует, накатывает толчками, будто кровь из вспоротой артерии, и выбивает из головы все мысли.

Мингю кладет обе ладони плашмя на стол, когда понимает, что перед глазами резко темнеет. Перед ними ничего нет – чернота только и оранжевые всполохи, которые расплываются, словно пленка бензина на дождевой луже. Он медленно моргает несколько раз, задержав дыхание, и открывает рот, чтобы позвать Сонёля. Хоть кого-нибудь позвать, потому что ему всего секунды три осталось, ему всего ничего до-

пустота.

– Эй, эй, – его будят, тормоша за плечо, – так и будешь валяться?

Мингю открывает глаза и таращится в чужое лицо со смеющимися глазами.

– Давай, побежали. – Его тянут за руку, резко поднимая с кровати. – Они пока не видят.

Он позволяет тащить себя вперед по белому коридору. Хлопает сонными глазами, с трудом передвигая ногами, в которых слоями набита слабость, будто синтепон в плюшевой игрушке, и елозит распухшим языком в рту. Думает отстраненно, что хочет пить, но даже не озвучивает эту мысль – прячется за угол, когда его резко дергают за руку.

– Ты бы не налегал так на таблетки, – жарко шепчут ему на ухо. – Я их прячу, а потом смываю в унитаз.

Зачем, Мингю думает. Он ведь за этим и пришел. Ему только таблетки эти помочь и могут. Ему только койка эта жесткая и сможет вернуть желание свернуть в сторону от парапета. У него ничего не осталось, кроме расплывчатого осознания, что дальше так продолжаться не может.

А плывет, если честно, совершенно все. Коридор этот белый, чужие руки, которые суют в рот таблетки и подносят стакан воды, пижама больничная – светлая, с дурацкими мелкими цветочками – и смеющиеся глаза напротив. У Мингю в разуме один туман, а на языке горечь, что стекает вниз – прямо в желудок. Разбавляет собою кровь, будто алкоголем. У него ладони дрожат, и ноги тоже, глаза закрываются постоянно от усталости, а в голове постоянно звучит шепот запредельно громкий.

– Запалили! – кричат сбоку. – Бежим!

Убежать не получается. Никогда не получалось, хоть он и не хотел. Он хотел только лежать на кровати и бездумно смотреть вверх, путаясь взглядом в трещинах на потолке, давиться таблетками и позволять тыкать в себя иголками. Вот это все хотел, но совершенно не того, что его будут вытаскивать из постели каждый гребаный день и водить по коридорам. Что к нему будут пробираться в палату и сидеть возле кровати, рассказывая никому не нужную ерунду. Что будут смеяться в его безразличное лицо, класть широкую ладонь на плечо и говорить:

– Было бы здорово сейчас оказаться где-нибудь за городом в поле и поваляться на траве.

Наверное, Мингю думает. Наверное, кивает он. Хоть и знает, что никогда там не окажется.

Его шлепают по щекам: один раз, два. Он стискивает губы, по-прежнему плавая в темноте, и пытается понять, что происходит. Хочет подорваться и заорать, ибо кто посмел, но сил нет совсем.

– Ты вообще что ли? – возмущается кто-то. Кажется, Юбин. – А если бы тебе так по лицу вдарили?

– А что еще ты прикажешь делать? Не скорую же вызывать!

– Именно это и надо делать.

Мингю открывает глаза и смотрит на склоненное над ним лицо Сонёля. Дергается от неожиданности и хочет куда-нибудь в сторону броситься, но возможностей хватает только на то, чтобы замычать. Ему сейчас не надо – на лицо это смотреть не надо совсем.