Ханна Гальперин – Я мог бы остаться здесь навсегда (страница 35)

У нас с Чарли все было явно ненормально. Я отдавала себе в этом отчет. Но кто они такие, чтобы нас судить? Ни с кем из них, ни с одним, мне ни разу не было так хорошо, как с ним. Ни с кем я не чувствовала себя такой любимой. С Чарли меня иногда настолько переполняло счастье, что я готова была разреветься. С ним я почти ощущала ту всепоглощающую любовь, о которой так долго мечтала.

– Я подумаю об этом, – пообещала я. – Пока, ребята, увидимся.

21

Письмо пришло, когда Чарли был на работе. Он устроился официантом в ресторан в центре и брал в основном дневные смены. Я сидела в деканате, только что провела занятие. Открыла на телефоне письмо от редактора, и буквы немедленно расплылась перед глазами. Отдельные, самые важные слова я разобрала и суть письма уловила значительно раньше, чем нашла в себе силы прочесть его целиком.

Спасибо, к сожалению, разочарованы, в другие издания, возможно, в будущем.

Я заревела мгновенно, как поранившийся ребенок. Рыдала сладко, взахлеб, размазывая по лицу слезы и сопли. В помещении, кроме меня, находился только Дэвид.

– Все нормально? – встревоженно спросил он.

– Мне отказали.

– Кто? – он подошел к моему столу.

Всхлипывая, я сунула ему телефон.

– Вот черт, – искренне посочувствовал он.

И я от этого заплакала еще горше.

К моему удивлению, Дэвид обнял меня.

– Лея, понимаю, тебе сейчас так не кажется, но на самом деле это все равно хорошо. Ведь у тебя почти получилось. Почти получилось опубликоваться в «Нью-Йоркере»! Это же огромное достижение. Пошлешь им другой рассказ! А этот напечатают в каком-нибудь другом хорошем журнале. Он ведь правда обалденный.

Кивнув, я забросила на плечо рюкзак.

– Спасибо, мне надо бежать.

Всю дорогу до дома я ревела. Стоило мне успокоиться, как меня снова накрывала волна отчаяния и слез. Войдя в квартиру, я заорала и швырнула рюкзак через всю комнату. Опять зарыдала, уже не как ребенок, а как человек, у которого кто-то умер.

К приходу Чарли я так и не успокоилась.

– Дай мне прочесть последний вариант, – попросил он.

– Нет.

И все же я показала ему текст. А он, прочтя, стал убежать меня, что редактор не права и нельзя было менять финал.

– Нужно доверять своему чутью. Изначально в рассказе все было идеально. Ведь и Дот так сказала, разве нет?

Я рассмеялась сквозь слезы.

– Беа.

– Что? – нахмурился он.

– Ее зовут Беа. Откуда взялась Дот? – Я хохотала, рыдала и вытирала нос рукавом одновременно.

– Значит, Беа, – улыбнулся он. – Уж она-то в литературе шарит. Отошли рассказ в другие издания. Только в первоначальном виде. И его напечатают, вот увидишь. А этот сраный «Нью-Йоркер» ни хрена не понимает.

– Ну как же не понимает, Чарли… – Меня снова накрыло отчаянием. – Ведь это «Нью-Йоркер».

– Лея, послушай… – Он положил руки мне на плечи. – Однажды ты вспомнишь этот день и рассмеешься. Понимаю, сейчас в это трудно поверить. Но у тебя все будет хорошо. Ты продолжишь писать. И рано или поздно все получится. Точно знаю. Я мало в чем в жизни уверен, но в этом ни капли не сомневаюсь.

Три дня я горевала, а потом снова взялась за работу. Теперь я ходила писать в Висконсинское Историческое Общество. У них было так красиво – сводчатые потолки, полированные дубовые столы, зеленые лампы, из которых струится мягкий желтоватый свет. В принципе, мне не нужны были какие-то особые условия для творчества, но я решила, что хватит с меня «Мемориальной библиотеки».

Еще я начала новую вещь. Пока непонятно было, что из нее выйдет, но работать над ней мне нравилось не меньше, чем над «Тринадцатью». Каждый день я просыпалась с готовой сценой в голове, по пути в кампус строила предложения и придумывала детали. История была о дочери, которая ищет мать. В отличие от других моих рассказов здесь мать и дочь в конце находили друг друга.

В жизни я никогда не пробовала найти маму в интернете. Не гуглила ее адрес в Сент-Поле. Слишком боялась того, что может всплыть. Раз Аарону удалось раскопать такие подробности – работает в библиотеке, ведет кружок по керамике, – мало ли, что там еще можно обнаружить. Может, она снова вышла замуж. Воспитывает чьих-то детей. Или до сих пор одна.

Она почти ничего с собой не взяла – ни одежды, ни личных вещей, ни драгоценностей. Даже обручальное кольцо оставила. Только документы и, если верить отцу, деньги с их общего счета. У нее был и собственный, где хранилось наследство от родителей.

Отцу она оставила письмо. И среди прочего написала: «Скажи детям, что я их люблю. И отведи их к психологу».

Отец, обнаружив послание, решил, что это предсмертная записка, и совсем потерял голову. Мы с Аароном и Беном были внизу, в кухне, и вдруг услышали из родительской спальни отчаянные рыдания. Братья велели мне оставаться на месте, а сами бросились наверх. Аарон обнаружил отца с запиской в одной руке и телефоном в другой – он собирался звонить в полицию. Но брат, прочитав послание, убедил его, что мама не покончила с собой, а просто бросила нас.

Мы никогда не обсуждали тот вечер. Момент, когда отец нашел письмо, а отца нашел Аарон, которому тогда только-только исполнилось восемнадцать. Самого Аарона потом нашел Бен – он рыдал в своей комнате. Это он, Аарон, объяснил нам с Беном, что произошло. Что на этот раз мама не просто уехала на выходные. Что она больше не вернется.

Спать мы с Беном легли в комнате Аарона. Помню, я мысленно повторяла: «Хорошо, хоть братья у меня остались». Думать о том, что Аарон уедет в колледж уже осенью, а Бен – всего через несколько лет, было невыносимо. Вот так вся семья и разлетится. А я для них останусь в прошлом. Братья уверяли, что такого не случится, что они всегда будут помогать мне и друг другу. Но в тот день что-то изменилось. Вслед за мамой постепенно разбрелись и все остальные. И к прежнему возврата уже не было. Дом стал воспоминанием.

Отец спросил нас, не хотим ли мы поговорить с психологом. Мы с Беном отказались. А Аарон согласился. Мама, конечно, была права, что посоветовала отвести нас к специалисту, но сам факт, что она считала, будто мы нуждаемся в психологической помощи, сильно всех задел.

Оформить официальный развод папе удалось не сразу, потому что с мамой оказалось не так-то легко связаться. А начав наконец отвечать на телефонные звонки, она заявила, что ей ничего не нужно – ни алиментов, ни раздела имущества, ни права опеки над детьми. Сказала, подпишет все, что отец захочет. Лишь бы разом со всем покончить.

Однажды в конце марта я решила поискать маму в Гугле. Все оказалось куда проще, чем я думала. Я просто забила ее имя в поисковую строку и кликнула на первую же ссылку. Адрес был тот же, что на конвертах с открытками ко дню моего рождения – Сент-Пол, Миннесота. Я нашла его в гугл-картах. На машине из Мэдисона можно было добраться за четыре с половиной часа.

В какой-то мере я не искала мать в надежде, что она найдет меня первой. Позвонит в дверь или хотя бы снова начнет присылать поздравительные открытки. Напишет на электронную почту. Постучится в друзья в Фейсбуке.

– Мне нужно при встрече с ней точно знать, что она хочет меня видеть, а не делает это просто из жалости, – объяснила я Чарли.

– Она вроде и так достаточно ясно дала понять, что не желает с тобой знаться, – возразил он. – Какая теперь разница, что она скажет, как поступит? И кто из вас сделает первый шаг? За прошедшие пятнадцать лет она явно показала, что она за мать.

От этих слов меня накрыло такой волной любви к нему, что мне уже стало неважно, чем в итоге обернется встреча с матерью. Ведь теперь у меня был он.

– Поедешь со мной? – спросила я.

Пришлось долго уговаривать Фэй позволить Чарли съездить из Мэдисона аж в Миннесоту. Но в итоге она все же нас отпустила, взяв обещание писать с дороги и вернуться на следующий день. Мы с Чарли никогда еще вместе не выезжали из Мэдисона, впервые я чувствовала, что мы настоящая пара – два одинаковых стаканчика из «Старбакса» в держателях на приборной панели, остановки на заправках.

В какой-то момент Чарли долго не выходил из туалета, и я занервничала, но потом выглянула в окно и увидела, что он стоит в очереди в «Макдоналдс».

– Будешь что-нибудь? – спросил он, когда я подошла.

– Мы же только позавтракали.

– Хочу насладиться свободой, – пожал плечами он.

В машине мы слушали музыку, и первые два часа я просто беззаботно радовалась, что мы вместе. Но вот по пути стали все чаще попадаться указатели «На Миннеаполис». И мне сразу же начало представляться, как я стучу в дверь, а мать, открыв, не узнает меня. Я называю свое имя, а она захлопывает дверь перед моим носом.

Когда я была ребенком, мы несколько раз в год навещали родственников отца в Нью-Джерси. Но в Сент-Пол не ездили никогда. Мама не любила рассказывать о прошлом. Говорила, это слишком больно.

Ее мать умерла от рака груди в пятьдесят два, а с отцом через несколько месяцев случился удар. Мама тогда училась на первом курсе колледжа. И только-только начала встречаться с папой.

– Твой отец не был похож на типичного парня в двадцать один, – однажды поделилась она со мной. – Мое горе не отпугнуло его, и если я грустила, он не принимал это на свой счет. Вел себя очень терпеливо. Наверное, без него я бы тогда не выжила. Он стал моей семьей, единственной связью с внешним миром. Однако же мы и понятия не имели, что творим.