Хания Алмазова – Забыть нельзя согреться (страница 1)
Хания Алмазова
Забыть нельзя согреться
Часть первая: Засуха в саду
Глава 1: Фонограмма обычного дня
Дождь в Гамбурге в тот ноябрьский день не обрушился с небес, а возник из самого воздуха, как серая, холодная мгла. Он не стучал по крышам, а висел неподвижной водяной пылью, пропитывая шерсть пальто, кожу, мысли. Виктория – Вики, – стояла у окна кофейни «Маленькая пауза», и её собственное отражение в тёмном стекле казалось ей призрачным, почти растворившимся в серости за окном.
«Маленькая пауза». Ирония этой вывески никогда прежде не казалась ей такой горькой. Вся её жизнь превратилась в одну сплошную паузу. Паузу между обязанностями, между ожиданиями других людей, между утраченным прошлым и не наступающим будущим.
– Фрау Браун! Капучино и яблочный штрудель? Как обычно?
Макс, бариста лет двадцати пяти с печальными глазами и гитарными струнами, татуированными на предплечье, уже поворачивался к кофемашине. Его движения были отработаны до автоматизма, как и её ответ. Он знал её заказ уже три года. За эти три года они ни разу не поговорили ни о чём, кроме погоды и качества штруделя. И всё же он был одним из самых стабильных элементов её вселенной. Его «как обычно?» было метрономом, отбивающим такт её застывшей жизни.
– Да, Макс. Спасибо.
Она села за свой столик у окна – тот самый, что был чуть дальше от входа, под полкой со старыми книгами, которые никто не брал. Достала телефон. Экран осветил её лицо холодным синим светом. Иконки приложений выстроились в безупречный порядок. Она провела пальцем, нашла имя «Лия». Дочь. Их единственный ребёнок, уехавший в Берлин два года назад изучать историю искусства. Фотография на аватаре – Лия смеётся, запрокинув голову, на фоне Берлинской стены, расписанной граффити. Такая живая, такая свободная. Вики иногда ловила себя на мысли, что смотрит на фото дочери с чувством, близким к зависти. Ей казалось, что Лия унаследовала не её черты, а её давно утраченную способность радоваться жизни.
Позвонить? Написать? Звонок требовал эмоциональных сил, которых у неё не оставалось. Сообщение можно было тщательно выверить, отшлифовать, лишить всякой искренности. Она выбрала звонок. Нажала кнопку. Слушала длинные гудки, глядя на то, как за окном капли, наконец набравшие вес, начинают медленно сползать по стеклу.
Трубку взяли на четвёртом гудке.
– Мама, привет! – голос Лии звенел, но этот звон был немного форсированным, как будто она застала дочь в движении, среди шума.
– Лия, родная. Как ты? Как твоё самочувствие? Ты говорила, что горло болит.
– Всё прошло, мам, не волнуйся! Просто простудилась немного. Слушай, у нас тут сумасшедший темп! Завтра презентация по Баухаусу, я всю ночь просидела за макетом. Представляешь? Получилось огонь!
Вики представила. Представила свою дочь, сгорбившуюся над столом в своей берлинской комнатке в общежитии, с красными от усталости глазами, но с горящим энтузиазмом взглядом. Этого огня в её собственных глазах не было уже лет пятнадцать. С того самого момента, как она поняла, что её брак – это не вечный двигатель счастья, а сложный механизм, который требует постоянной настройки, а она потеряла инструкцию.
– Это прекрасно, дорогая. Только не переработайся, пожалуйста. Спи хоть иногда.
– Успею отоспаться на пенсии, – засмеялась Лия, и в её смехе слышалась та же усталость, что и в голосе Вики, но приправленная молодостью и целеустремлённостью. – Кстати, мам… ты не могла бы перевести мне немного? Тот курс по кураторству в Новой национальной галерее, я тебе про него писала, там нужно внести депозит до пятницы, иначе место уйдёт.
– Конечно, – автоматически ответила Вики, и где-то на задворках сознания мелькнула мысль: «Опять. Разговор всегда заканчивается этим. Практическим. Осязаемым. Там, где заканчиваются мои силы, начинаются мои деньги». – Сколько?
– Триста семьдесят евро. Ты моя спасительница! Мне пора бежать, у нас через полчаса групповая консультация! Целую! Пока!
Щелчок. Тишина. Сорок девять секунд. Вики медленно опустила телефон на стол, рядом с неизменной белой кружкой с трещинкой, которую Макс уже ставил перед ней. Кружка была свидетелем. Свидетелем сотен таких же утра, таких же разговоров, такого же медленного растворения в рутине.
Она отхлебнула капучино. Идеальная температура, идеальная пенка. Макс был мастером своего дела. Её жизнь тоже была «идеальной» на первый взгляд. Виктория Браун, сорок пять лет. Редактор в престижном издательстве «Артефакт», специализирующемся на альбомах по современному искусству и архитектуре. Замужем за Леоном Брауном, сорока девяти лет, ведущим инженером-проектировщиком в фирме «Брюккенбау», строящей мосты по всей Германии. Мать Лии, девятнадцати лет, студентки Свободного университета Берлина. Проживают в просторной трёхкомнатной квартире в престижном районе Альтона, с видом на порт. Идеальная витрина. И за этой витриной – пустота, тихая, как в саркофаге. Она прикоснулась пальцем к холодному стеклу окна, повторив путь капли. Вот и она. Застывшая, прозрачная, не принадлежащая ни небу, ни земле.
Она открыла планшет, загрузила файл с корректурой нового альбома о швейцарском скульпторе. Её работа заключалась в том, чтобы чужие слова о форме, пространстве, эмоциях, вложенных в камень и металл, сделать безупречными. Она искала неточности, стилистические шероховатости, следила за логикой повествования. Она была акушеркой чужих мыслей, в то время как её собственные мысли давно перестали рождаться. Слова плыли перед глазами: «…синтез органического и геометрического… диалектика пустоты и наполненности…» Она мысленно вычеркнула «диалектика» и вписала «взаимодействие». Диалектика требовала спора, борьбы. В её жизни не осталось места ни для того, ни для другого. Только тихое, неподвижное взаимодействие с текстом, с чашкой кофе, с собственным отражением.
В 18:07, с точностью швейцарских часов, она вставила ключ в замок двери их квартиры. Звук щелчка был одиноким и громким в тишине подъезда. Она вошла, повесила пальто на вешалку в прихожей. Движения были экономны, отточены годами. Вечер вторника. Согласно неписаному, но неукоснительному распорядку, вторник был днём рыбы. Лосось на пару с брокколи и киноа. Леон следил за уровнем холестерина после того, как три года назад у его отца случился инфаркт. Она готовила. Он ел. Они иногда обменивались фразами. Это был ритуал, лишённый всякого сакрального смысла.
Она прошла в свою комнату, которую с некоторой натяжкой можно было назвать кабинетом. Узкое пространство, заставленное книжными стеллажами, стол с компьютером и графическим планшетом. На столе, рядом с клавиатурой, лежал каталог «Осенние мастер-классы в Школе прикладных искусств». Он был открыт на странице с курсом керамики. «Авторская чаша: от эскиза до обжига. Работа с глиной, глазурью, поиск индивидуального стиля. Ведущая – Анна Шмидт, член Союза художников Германии». Стоимость: 280 евро за восемь занятий. Дата начала – прошлая суббота. Вики обвела её в календаре ярким маркером месяц назад. И не поехала. В субботу утром она проснулась, посмотрела на этот маркер, и какая-то свинцовая усталость приковала её к постели. «В следующий раз», – прошептала она себе. Но «следующий раз» был призраком, который всегда отступал на шаг. Для него требовалось внутреннее разрешение – потратить время, деньги, душевные силы на себя. А она разучилась себе что-либо разрешать. Разрешать быть не только женой, матерью, редактором, но и просто человеком с глиняными руками и испачканным фартуком.
Её взгляд упал на единственную фотографию в этой комнате. Небольшая рамка на полке. Лето, кажется, 1998-й. Боденское озеро, городок Линдау. Они с Леоном стоят на фоне старого маяка. Ей двадцать три, ему двадцать семь. Он в простой белой футболке и шортах, загорелый, с лёгкой щетиной. Он обнимает её за плечи, а она, в лёгком сарафане, смеётся, запрокинув голову, и ветер срывает с её головы соломенную шляпу. Они оба смотрят в объектив, и их глаза сияют таким безудержным, немыслимым сейчас счастьем, что от этой фотографии до сих пор веяло теплом. Куда делась та девушка, чей смех, казалось, можно было услышать сквозь время? И куда делся тот молодой человек, смотревший на неё так, будто она была центром его вселенной? Он превратился в человека, который смотрит сквозь неё, как сквозь прозрачное стекло. А она? Она превратилась в тень той смеющейся девушки, в её бледную, выцветшую копию.
Щелчок входной двери. Механический звук, врывающийся в её размышления.
– Я дома, – донёсся из прихожей ровный, слегка приглушённый голос Леона. В нём не было ни радости возвращения, ни усталости, ни раздражения. Он был плоским, как лист бумаги.
– Я на кухне, – откликнулась Вики, быстро закрыв каталог, будто пойманная на чём-то предосудительном, на слабости, на надежде.
Глава 2: Расчёты без переменных
Кабинет Леона Брауна на двенадцатом этаже офисного центра «Порталь» был образцом минимализма и функциональности. Большой L-образный стол, три монитора, на которых застыли трёхмерные модели, чертежи, графики нагрузок. На стене – дипломы, лицензия инженера-строителя, фотография самого большого его проекта – виадука где-то в Баварии. Ни одного лишнего предмета, ни одной пылинки. Порядок, который он не мог навести в собственной жизни.