Халльгрим Хельгасон – Женщина при 1000 °С (страница 2)
3
Г-н Бьёрнссон
Я родилась осенью 1929 года в железном сарае на Исафьорде. Тогда мне присобачили это странное имя: Хербьёрг Марья, которое было мне не к лицу, а самому себе и подавно. В нем смешались язычество и христианство, подобно воде и маслу; эти две сестры внутри меня до сих пор спорят.
Мама хотела назвать меня в честь своей матери – Вербьёрг, но та слышать об этом не желала: «Ну и куда ребенку с таким именем? В рыбачий поселок, что ли?» По ее словам, жизнь рыбаков была «чистый ад», и она бранила свою мать за то, что та назвала ее именем, заставляющим вспоминать о рыболовных вершах. Сама бабушка Вербьёрг выходила в море 17 сезонов, на Бьяртнэйар[7] и Оддбьяртнскер[8] зимой, весной и осенью, «в самую наимерзопакостнейшую погоду, которую только выдумали в морском аду, а на суше порой бывало еще гаже!»
Однако отец в своем письме на Исафьорд предложил заменить «Вербьёрг» на «Хербьёрг», а мама все-таки не настолько ненавидела его, чтоб пренебречь этой идеей. А сама бы я лучше выбрала для себя имя прабабушки по материнской линии, великой Блоумэй Эфемии Бергсвейнсдоттир с Бьяртнэй. Она была единственной женщиной за всю историю Исландии с таким именем, и лишь в двадцатом веке у нее появились две тезки, но она к тому времени уже полвека как была в могиле. Одна из этих тезок была ткачиха, ткала гобелены и жила далеко в сараюшке на Хетлисхейди. А другая Блоумэй ушла от нас в молодом возрасте, однако по-прежнему живет на самом крайнем хуторе на Склоне Сознания и является мне порой на грани сна и яви. Из всех островов в Брейдафьорде мне очень долго нравился остров Блоумэй – Цветочный остров, хотя его до сих пор не открыли.
На самом деле людям надо давать имена как при рождении, так и перед смертью. Пусть мы сами выберем себе, какое имя будет произнесено во время наших похорон и потом целую вечность будет начертано на могиле. Я так и вижу перед собой: «Блоумэй Хансдоттир (1929–2009)».
В те времена никто не носил двойные имена, но маме – умнице и красавице – перед моим рождением было видение: ей явилась ее крестная в горной ложбине на той стороне фьорда, и сидела там на скальном уступе, и в ней было примерно 120 метров роста. Поэтому ее имя прибавили к моему – и это, разумеется, обеспечило ее покровительство. По крайней мере, я добралась до той вершины жизни, какую представляет собой старость в постели.
Имя «Марья» смягчает суровость «Хербьёрг», – и вряд ли когда-либо вместе поселялись две более несхожие женщины: языческая дева Хербьёрг похерила свою невинность во имя ратных утех[9], а дева Мария отдавала себя лишь Господу.
Мне не дали отчества, оканчивающегося на «-доттир», какое полагалось мне по праву всех исландских женщин; нет, мое должно было заканчиваться на «-сон». Семья моего отца, у которого в роду были сплошные министры да послы, не вылезала из-за границы, а там никто не понимает, что такое отчество – там у всех одни фамилии. Таким образом весь наш род оказался привязан к одному человеку: нам всем пришлось носить отчество дедушки Свейна (который в конце концов стал первым президентом Исландии). Это привело к тому, что больше никто в этой семье не сделал себе имя, и с тех пор министров да президентов в роду уже не было. Дедушка поднялся на самую вершину, а нам, его детям и внукам, было уготовано судьбой топать вниз по склону. Трудно сохранить достоинство, если твой путь все время лежит вниз. Но, разумеется, когда-нибудь дорога окончательно спустится в низину, а оттуда семейство Бьёрнссонов снова отправится в гору.
Домашние на Свепнэйар звали меня Хера, но, когда родители впервые взяли меня в Копенгаген к семье отца, в семилетнем возрасте, кухарка Хелле родом из Ютландии не могла выговорить это имя и стала звать меня Herre либо Den Lille Herre[10]. Дядюшке Пюти (Свейну, брату отца) это показалось чрезвычайно забавным, и он с тех пор так и звал меня «Герр Бьёрнссон». Когда наступал час обеда, он находил удовольствие в том, чтобы позвать меня так: «Господин Бьёрнссон, прошу к столу!» Поначалу такие шутки обижали меня, тем более что и внешне я была похожа на мальчишку, но прозвище закрепилось за мной, и со временем я привыкла к нему. Так из «унгфру» вышел «герр».
В маленькой забегаловке у синего моря все внимание обратилось ко мне, когда я вернулась на родину в пятидесятых годах после долгой жизни за границей: молодая шикарная дама в макияже и с worldly ways[11], вылитая Мерилин Монро со свитой из восемнадцати человек и таким именем, похожим на сценический псевдоним: «Также на вечере присутствовала фрёкен Герра Бьёрнссон, внучка первого президента Исландии, которая всюду привлекает к себе внимание своей откровенностью и заграничным шиком. Недавно Герра возвратилась на родину из-за рубежа, долгое время прожив в Нью-Йорке и Южной Америке». Так мое несчастливое имя все-таки принесло мне хоть какую-то удачу.
4
Ло́вушка-соловушка
Ага, вот и наша Лова, маленькая дрянь. Как раскрывшийся цветок белой розы – из утреннего мрака.
– Доброе утро, Герра! Как жизнь?
– Ах, не мучь ты меня этикеточными вопросами!
За окном посерело: настал рассвет. Этот день будет серым, как и все его братья. Датчане называют это:
– Ты давно встала? Новости смотрела?
– Да… Как все рухнуло – до сих пор обломки в воздухе летают…
Она снимает пальто, шаль и шапку. И вздыхает… Этот придурок-ветер, который только и знает что шататься по взморью, – он такой холодный, так что лучше куковать в помещении – одной в гараже, когда вместо шапки у тебя парик, а вместо печки – ноутбук. Если б я была юношей, озабоченным телесно, но чистым душой, я бы первым делом женилась на этой девушке. Потому что она – сама доброта и ласка. И божественный румянец на щеках. У кого не сходит румянец со щек – те верны остаются всегда. А я сама с самого начала была изменчиво бледной и вот теперь сижу тут: желтая, как мумия, в сером парике, в саванно-белой сорочке. Как еврей в газовой камере, где нет газа.
– Есть хочешь? – спрашивает Ло́вушка-Соловушка, зажигая свет в кухонном закутке, и шарит своим клювиком на полках и в шкафах.
Они находятся справа по борту от моего покрытого одеялом судна.
– Овсянку, как обычно? – так она спрашивает каждое утро, наклоняясь к недомерку-холодильнику, который отдала мне Доура и который порой мешает мне спать по ночам своим ледяным урчанием. Надо признать, что у малютки Ловы немного широковаты бедра, а ноги – как стволы сорокалетних берез. Очевидно, это из-за того, что у девчушки еще не было мужика, она до сих пор бездетна и живет у матери. Вот о чем мужчины думают, если такую красоту и доброту пропускают мимо? И такую гладкую мягкую кожу…
– Ну, а у тебя-то как дела? Как выходные провела? Кого-нибудь закадрила? – спрашиваю я, не прекращая шуршать клавиатурой, и перевожу дух. Для легочника такая фраза очень длинная.
– А? – держа в руке сине-белый пакет молока, переспрашивает она, как дурочка. (Хотя почему «как»? Она часто именно такой и бывает.)
– Ну, ты куда-нибудь ходила? Развеяться? – спрашиваю я, не поднимая глаз. Ей-богу, по-моему, у меня в голосе уже какие-то предсмертные хрипы.
– Поразвлечься? Да нет, я маме помогала. Она вешает в гостиной новые шторы. А потом мы съездили в деревню, в воскресенье, в смысле, вчера, к бабушке в гости. Она на Утесе живет, на востоке.
– Лова, родная, ты себя-то не забывай. – Я делаю паузу, чтобы перевести дух, и продолжаю. – Не трать ты свою молодость на старух вроде меня. Детородный возраст проходит быстро.
Я так люблю ее, что не жалею голосовых связок, горла и легких. После этого кружится голова – как будто позади глаз жужжит целый рой мух, а потом они все садятся на зрительные нервы и сообща сжимают их мертвой мушиной хваткой. Ах, ах, счастье.
– Детородный?
– Да… Мухи его залягай, он мне еще и отвечает?
– Кто?
– Да Пекарь.
– Пекарь?
– Да, его зовут Пекарь. Ох, и распалила же я его!
– У тебя много друзей, – говорит она и принимается копошиться у машинки и раковины.
– Ага, их у меня уже больше семисот.
– Как? Семьсот?
– Ну да. В «Фейсбуке».
– Так ты и в «Фейсбуке» есть? Я и не знала. Посмотреть можно?
Она подходит ко мне, благоухая духами, а я призываю свою страничку из зачарованного царства интернета.
– Вау, какая фотка шикарная! А где это ты?
– В Байресе, на танцах.
– Байрес?
– Ну, Буэнос-Айрес.
– И что? А это твой статус? …
– Да, это я на английский так перевела «бью баклуши». Вчера вечером я от безделья маялась.
– Ха-ха! Ой, а тут написано, что у тебя только сто сорок три друга, а ты сказала семьсот.
– Ну, это ж я. У меня всякие страницы есть.
– Несколько страниц в «Фейсбуке»? А разве так можно?
– По-моему, в нашем мире это не запрещено.
Она радостно переспрашивает и снова выходит на кухню. Просто удивительно, как мне делается хорошо, когда рядом кто-то занят работой. Это во мне говорит аристократизм. Я по рождению – наполовину с моря, наполовину с гор, поэтому рано научилась раздвигать ноги. А моя чрезвычайно датская бабушка со стороны отца была первостатейной рабовладелицей. Хотя сама трудилась больше всех. Она была самой первой нашей «первой леди». Перед каждым банкетом она нервно ходила по залу с полудня до самого вечера с одной папиросой во рту, другой в руке, пытаясь ничего не забыть и правильно всех рассадить. Всего должно было хватать на всех, все должно было идти как положено. Иначе – гибель для страны. Если американский посол подавится рыбьей костью – плакал план Маршалла. Она знала, что переговоры сами по себе, в сущности, значат мало. «Det hele ligger på gaffelen!»[13]