Халиль Джебран – Иисус Христос – Сын Человеческий (страница 26)

Тут свет померк в небесах священных и раздался ужасающий грохот.

Я не знаю, что это и кто умертвил его, в тот же самый миг попав копьем смерти и в меня.

Его распятая жизнь длилась ещё час.

А я же буду распят до конца дней моих.

Жизнь сравнима с островом в океане одиночества, её скалы предвещают надежду, её деревья означают фантазию, а цветы её — индивидуальность, а ручьи её — тоску. И твоё страдание, друг мой, есть тоже остров, отделённый от островов других и территорий. И неважно, сколько кораблей от твоих берегов уплывают в далекий край, и неважно, сколь часто прилив омывает твои берега, ты останешься одиноким островом, будешь терпеть боль одиночества, исполненную тоски по счастью.

Брат мой, я видел тебя сидящим на горе из злата чистого; ты был зажжён восхищеньем пред богатством, горд сокровищем и уверен в истинности веры твоей, дескать, каждая пригоршня золота есть звено связующее в цепи желаний, мыслей других людей, к которым навеки ты прикован. Глаза души моей видели тебя завоевателем великим, ты вёл войска, ты разрушал крепости врагов твоих. Но всё, что видел я, было лишь сердце одинокое, что бьется птицей в ящике златом, жаждой воли мучимое ежесекундно. Я видел тебя, сидящим на престоле славы, вокруг народ толпился, восхищённый величием твоим, пел гимны великим подвигам твоим, восхвалял мудрость и тобою любовался, как будто пророк ты; и восхищением народа пробивало полог небес.

Но, взглянув ещё раз, я увидел тебя одного в неприкаянном твоём Одиночестве.

Ты стоял подле трона, сожжённый, умоляющий духов незримых о сострадании и доброте, умоляющий о защите — так унижался ты, сам неспособный дать ни тепла, ни дружбы.

Я видел тебя, брат мой, влюблённым в удивительную женщину, ты положил сердце на алтарь любви своей. Когда увидел я, как нежно смотрит на тебя она, душа моя сказала: «Живи же вечно, любовь, что спасает от одиночества людей, и сердце одного с другим связует».

Однако, вновь взглянув, я увидал в твоём разрывающемся от любви сердце другое сердце одинокое, пытавшееся кричать, открывая тайны свои женщине; а за твоей наполненной любовью душой — ещё одну, одинокую, сравнимую со странствующим облаком и жалобно желающую слёзы утереть в глазах возлюбленной…

Твоя жизнь, друг мой, есть место одинокое, укрытое от прочих мест жилых иных людей. Это — дом, в который не проникнуть взгляду соседа. Если бы возможно было закутаться во тьму…

Брат мой, жизнь твоей души предопределяется одиночеством. Коли б было то не так, ты не смог бы быть собой, а я бы не был я. Не обвиняй ты это одиночество, я смог бы голос твой за свой принять, я смог бы, в зеркало глядясь, твоё лицо в нём увидать.

Свидетельские показания Клавдия, римского легионера

После того как он был пойман, они доставили его ко мне. И я же был уполномочен отвести его на следующее утро к Понтию Пилату.

Мои солдаты бросили его в узилище, и был покорен он.

В полночь я покинул жену мою и детей и направился в арсенал. В моём подчинении находился легион, обязанный наблюдать за порядком в Иерусалиме; а в ту ночь я навестил арсенал, где был под стражей сей человек.

Мои солдаты и некоторые из молодых иудеев развлекались. Они порвали одежду его и водрузили ему на голову венец терновый. Они привязали его к столбу и танцевали с криками дикими вокруг.

Когда вошёл я, некоторые из них закричали: «Смотри, о капитан, вот он, царь Иудейский».

Я подошел к нему, всмотрелся в его глаза и устыдился. Сам не знаю почему.

Я воевал и в Галлии, и в Испании, и с людьми моими не раз глядел в лицо смерти. Однако никогда я не боялся, никогда не был трусом. Но когда стоял я подле того человека, а он глядел прямо в меня, я утратил сердце. Губы мои побледнели, я не мог вымолвить ни слова. И сразу же покинул арсенал.

Это случилось тридцать лет назад. Мои сыновья были тогда совсем еще малышами, теперь они взрослые мужи. И они верно служат цезарю и Риму.

Но часто я говорю о нём, человеке с ликом смерти, с пеной жизни вокруг губ и с сочувствием к убийцам в глазах.

А я теперь стал старым. Я прожил наполненные жизнью годы. И я совершенно искренне думаю о том, что ни Помпей, ни Цезарь не были великим полководцами. В отличие от того Человека из Галилеи.

Свидетельские показания Иакова, брата господина Иисуса

Тысячу времён уже я возвращаюсь в памяти к той ночи. И я знаю, что должен возвращаться к ней вновь и вновь еще тысячи времён.

Земля должна позабыть борозды пахаря на груди своей, а женщина — страдания и радость рождения ребенка, и лишь тогда я позабуду эту ночь.

В полдень мы прогуливались по ту сторону Иерусалима, и Иисус сказал: «Пойдемте в город, отужинаем там».

Уже стемнело, когда мы вернулись, и были голодны. Хозяин постоялого двора поприветствовал нас и пригласил в верхние покои.

Наше стадо село, окружив Иисуса, но сам он отказался присесть, его глаза блуждали по лицам нашим. А затем он обратился к хозяину двора постоялого, сказав: «Принеси мне чашу и кувшин с водой, да полотенце не забудь».

Тут он вновь взглянул на нас и произнес нежно: «Скиньте сандалии ваши».

Мы не поняли, но он настаивал упрямо, чтоб обнажили ноги мы.

Пришел хозяин с чашей и кувшином, и Иисус сказал: «Хочу омыть я ноги ваши. Ибо должен я освободить ноги ваши от пыли древних путей и даровать свободу им новых дорог».

Мы были все без исключенья смущены и напуганы.

Тогда Симон Петр поднялся с места своего и произнес: «Да как же мне вытерпеть такое, чтоб мой учитель и господин омыл мне ноги!»

А Иисус ответил: «Я хочу омыть ноги твои, чтобы помнил ты о том, что слуги могут стать великими людьми».

Тут он всмотрелся в наши лица, опустился на колени и сказал: «Сын Человеческий, что выбран вами, чьи ноги были ежедневно умащены мирром аравийским и вытираемы власами жен, желает омыть стопы ног ваших».

И взял он чашу и кувшин и, на коленях стоя, омыл наши ноги, начав с Иуды Искариота.

Затем он сел меж нами на скамью; лицо его было подобно рассвету в небесах над полем боя ночи, кровь пролившей.

Хозяин постоялого двора вернулся к нам с женой своей, принес еды нам и вина.

И хотя был я голоден до того момента, как Иисус вздумал опуститься предо мною на колени, теперь желудок мой отказывался пищу принимать. Как будто пламя обжигало гортань мою и затушить его вином уж было невозможно.

Тут Иисус взял хлеб и передал нам, сказав: «Возможно, мы больше не преломим вместе хлеба. Давайте же съедим кусочек в память о наших днях в Галилее».

И он налил вино из кувшина в чашу, сам отпил, передал нам и сказал: «Выпейте в память о том, что сведали мы в прошлом. И пейте в надежде на новый урожай. Когда уйду я, то не умру для вас, и если встретитесь вы здесь или ещё где, вкушайте хлеб и пейте вино, как будто с вами я. Затем всмотритесь в глаза друг друга; и возможно, там увидите меня, сидящего подле вас на скамье».

Сказав всё это, он начал раздавать нам кусочки рыбы и фазана, словно мы были птенцами неоперившимися.

Мы перекусили немного, и малости хватало нам; отпили вина по капле.

И тут Иисус сказал: «Опустившись на скамью сию, споём же хвалебный гимн Галилее».

Мы все загомонили и запели дружно, его же голос возвышался над голосами вашими, они окружены были в каждом слове его словами.

И он всмотрелся в наши лица, в лицо каждого из нас, и сказал: «А теперь я попрощаюсь с вами. Ступайте прочь. Ступайте в Гефсиманский сад».

И Иоанн, сын Зеведея, сказал: «Учитель, почему ты должен попрощаться с нами в ночь сию?»

Иисус ответил: «Не волнуйтесь понапрасну. Я только посылаю вас подготовить место для себя в доме Отца моего. Я вернусь. Откуда б ни позвали меня, услышу я, и, где бы дух ваш ни искал меня, я к вам явлюсь.

Не забывайте, что жажда руководит деяньями винодела, а голод — пиром свадебным. Если в стремленьях ваших значится, конечно, желание найти Сына Человеческого, вы взойдете на вершину горы экстаза и доберетесь по тропе до Отца».

Иоанн решился вновь заговорить с ним: «Если ты в самом деле желаешь уйти от нас, как можешь ждать от нас ты одобренья? И почему заговорил ты о разлуке?»

Иисус ответил: «Олень гонимый знает о приближении стрелы охотника задолго до того, как попадет та в грудь его, а река ведает про озеро, еще не добежав до берегов его. А Сын Человеческий перемещается по дорогам людским. Раньше, чем миндаль цветками к солнцу повернется, корни мои из сердца земли будут вырваны грубо».

Тут Симон Петр не выдержал: «Учитель, не прогоняй нас ныне и не отказывай нам в радости быть рядом с тобой. Куда ты, туда и мы; и где бы ни жил ты, там тоже быть хотим мы».

Иисус опустил тут руку на плечо Симона Петра и, погладив нежно, сказал: «Бог свидетель, что отречёшься ты от меня, прежде чем ночь сия умрет, и оттолкнешь меня прежде, чем оттолкну тебя я!»

Внезапно он воскликнул: «Теперь же уходите!»

И первым покинул постоялый двор, а мы, — мы двинулись за ним покорно. Но как только добрались мы до городских ворот, исчез Искариот Иуда. А мы пересекли долину Яаханнама. Иисус брёл впереди на приличном расстоянии от нас, а мы тянулись за ним цепочкой, один вслед за другим.

Когда добрался он до рощи оливковой, то замер и обернулся к нам со словами: «Оставьте меня здесь на час».

Ветер был прохладен, хотя уж подступало к миру начало весны; листья на тутовом дереве ещё не скинули одежку почек, а яблони не набрали ещё цвета. И не было прелести жизни в садах.