Халед Хоссейни – Тысяча сияющих солнц (страница 50)
– Конечно, – мечтательно бормочет Лейла, закрывая глаза.
Ласковый голос Мариам обволакивает и убаюкивает ее. К утру Мариам все придумает и устроит – она не бросает слов на ветер. У нее уже зреет план – вон она какая сосредоточенная, не то что Лейла, у которой все мысли разбежались в разные стороны, не собрать. У них все получится.
Ведь правда?
Мариам тормошит Лейлу:
– Сходи к сыну. Как он там?
Потемки. Залмай свернулся на отцовской стороне тюфяка. Лейла ложится рядом и накрывает сына одеялом.
– Ты спишь?
– Нет. Как мне спать, если мы с Бабойджаном не помолились. Страшный
– Давай ты сегодня помолишься со мной. – Ты не умеешь.
Она сжимает ему ручку. Целует в шею. – Я попробую.
– А где Баба-джан?
– Папа ушел. – Горло у Лейлы сжимается.
Вот она, первая страшная ложь. И лгать придется снова и снова. Без счета. Ей вспомнилось, с какой нетерпеливой радостью встречал Залмай отца, когда тот возвращался с работы, как Рашид подхватывал сына на руки и кружил в воздухе и как потом Залмай хихикал, пошатываясь, точно пьяный. Ей вспомнились их шумные игры, их веселый смех, их напускная таинственность.
Сердце стиснуло от жалости.
– А куда он ушел?
– Не знаю, милый мой.
– А он скоро придет? Он подарит мне что-нибудь, когда вернется?
Лейла произносит слова молитвы. Двадцать один раз
Значительно позже, уже глухой ночью, задремавшую Лейлу будит тоненький голосок:
– Баба-джан ушел из-за меня? Из-за того, что я рассказал про тебя и про того дядю?
Лейла в ужасе прижимает сына к себе, желая сказать: «Нет, ты тут ни при чем, Залмай. Твоей вины тут нет».
Но мальчик уже спит, посапывая.
Когда Лейлу поутру будит призыв муэдзина, выясняется, что в голове у нее значительно просветлело. Не то что накануне вечером – ведь совсем ничего не соображала.
Лейла встает с постели и долго смотрит на Залмая. Тот спит, сунув кулачок под щеку. Лейла думает о Мариам – наверное, та приходила к ним ночью, глядела на спящего Залмая и обдумывала свой план.
У Лейлы болит все: шея, плечи, спина, руки, бедра, везде кроваво-синие ссадины от пряжки Рашидова ремня. Морщась, Лейла тихо выходит из спальни.
В комнате у Мариам рассветные сумерки (час, когда роса опускается на траву и поют петухи). Сама она стоит на коленях в углу на молитвенном коврике. Лейла опускается рядом с ней.
– Ты должна съездить за Азизой. Прямо сейчас, – говорит Мариам.
– Ясно.
– Пешком не ходи. Сядь в автобус, смешайся с толпой. В такси ты будешь слишком на виду, да еще одна – точно остановят.
– Помнишь, что ты мне говорила вчера? Ты ведь просто так, чтобы меня успокоить…
– Нет. Я серьезно. Ты обретешь счастье, Лейла-джо.
– Я? Почему я? А как же ты?
Мариам печально улыбается и молчит.
– Пусть все будет, как ты говорила, Мариам. Мы уедем вместе – я, ты и дети. У Тарика в Пакистане есть работа и жилье. Мы спрячемся там, пока все не уляжется.
– Это невозможно, – отвечает Мариам. Терпеливо так, словно мать ребенку, которому подай луну с неба.
– Мы будем заботиться друг о друге, – давится словами Лейла. – Хотя нет. Это я буду ухаживать
– О, Лейла-джо.
– Я буду готовить и убирать в доме. Тебе не придется делать ничего. Будешь отдыхать, спать, заниматься садом. Я все твои прихоти исполню. Не покидай нас, Мариам. Каково будет Азизе без тебя?
– За украденный кусок хлеба отрубают руку, – напоминает Мариам. – А что они сделают с двумя женами-беглянками, когда найдут тело мужа?
– Никто ж не знает. Нас не найдут.
– Найдут. Рано или поздно. Они хорошие ищейки. – Слова Мариам в отличие от Лейлиных звучат убедительно, веско.
– Прошу тебя. Умоляю.
– Когда нас найдут, вина падет на всех.
И на тебя, и на Тарика. Получится, я сломаю вам жизнь. В бегах приходится несладко. А поймают вас, что станется с детьми? Кто о них позаботится? Талибы? Ты же мать, Лейла-джо. Вот и рассуждай как мать.
– Не могу.
– Придется.
– Это нечестно. – По лицу у Лейлы текут слезы.
– Честнее не бывает. Иди ко мне. Приляг рядышком.
Лейла, совсем как давеча, кладет голову Мариам на колени. Сколько времени они провели вместе, расчесывая друг другу волосы и заплетая косички! Как внимательно, ласково, участливо выслушивала ее болтовню Мариам! Можно было подумать, для нее это честь.
– Это справедливо, – убежденно говорит Мариам. – Ведь я убила мужа, лишила детей отца. Мне нельзя бежать с вами. – Губы у нее дрожат. – Твой сын никогда меня не простит. Как мне смотреть ему в глаза? Да разве я осмелюсь?
Мариам расплетает Лейле тугую косичку. – Я остаюсь здесь. Мне в жизни больше ничего не надо. Все, о чем я мечтала девчонкой, ты мне дала. С тобой и с твоими детьми я была счастлива. Вот и все, Лейла-джо. Только не грусти.
– А как же озеро, полное форели, деревья, луга? Как же куры и овцы? – в голос рыдает Лейла, прижимаясь к родным коленям. – Как мы будем без тебя?
Мариам дает Залмаю на обед кусок хлеба и несколько сушеных фиг. Пару фиг и печенье в форме зверюшек она укладывает в пакетик для Азизы.
– Поцелуй девочку за меня, – говорит Мариам. – Передай ей, что она светоч моих очей и повелитель моего сердца. Очень тебя прошу.
Лейла молча кивает.
– Садись в автобус, как я сказала. И держись поскромнее, понезаметнее.
– Когда мы теперь свидимся, Мариам? Я обязательно хочу дать показания. Я объясню им, как все произошло, растолкую, что у тебя не было другого выхода. Ведь они все поймут, правда? Они поймут.
Мариам мягко смотрит на нее, нагибается к Залмаю и целует в щеку. На мальчике красная майка, потрепанные зеленые штаны и поношенные ковбойские сапожки, купленные недавно Рашидом. В руках Залмай сжимает мячик.
– Веди себя хорошо, – напутствует Мариам. Залмай смотрит букой. – Не обижай маму. И прости меня за все.
Лейла берет сына за руку, и они идут по улице. На перекрестке Лейла оборачивается. Мариам стоит у калитки и смотрит им вслед. На ней белый платок (прядь седых волос выбилась наружу), темно-синяя кофта и белые шальвары. Мариам машет им рукой.
Лейла сворачивает за угол.
Мариам она видит последний раз в жизни.
21
Она будто опять очутилась в своей глинобитной хижине. После стольких-то лет.