Халед Хоссейни – Тысяча сияющих солнц (страница 33)
Порой по ночам до Мариам долетали сверху звуки перебранки. На цыпочках Мариам подкрадывалась к их двери и слушала громкие сетования Рашида на плач, вонь, разбросанные повсюду игрушки и на жену: мол, вся забота только о «плаксе» – накормить, дать срыгнуть, укачать, уложить, переменить пеленку, а на мужа ноль внимания. Лейла в свою очередь упрекала мужа, что курит при дочке и не разрешает крошке спать вместе с ними.
Ссорились они и по другому поводу, понизив голос.
– Доктор сказал: шесть недель.
– Еще не время, Рашид. Нет. Пусти меня.
Прекрати.
– Так ведь два месяца прошло!
– Ш-ш-ш! Ну вот. Дочку разбудил. – И более резко: – Доволен теперь?
Мариам тенью проскальзывала обратно в свою комнату.
– От тебя-то будет какая помощь? – приставал Рашид.
– Я с детьми обращаться не умею, – отрезала Мариам.
– Рашид! Будь добр, принеси бутылочку. Она на комоде. Азиза не ест. Попробую опять из бутылочки.
Девочка заорала во все горло.
Рашид закрыл глаза.
– Это не ребенок, а полевой командир какой-то. Хекматьяр. Точно тебе говорю, Лейла родила Гульбеддина Хекматьяра.
День за днем на глазах у Мариам Лейла кормила, пеленала, укачивала, укладывала спать. Потом все повторялось сызнова. А когда девочка спала, Лейле приходилось оттирать грязные пеленки и замачивать в ведре с дезинфицирующим средством (Рашид раздобыл где-то по настоянию жены). Еще надо было пройтись по ноготкам наждачной бумагой, выстирать и повесить сушиться ползунки и пижамки. По поводу детских вещей тоже постоянно возникали ссоры.
– Что с ними не так? – ворчал Рашид. – Это вещи для мальчика. А у нас – девочка.
– Ей-то какая разница? Деньги все равно уплачены. Неплохие деньги. И вот еще что. Мне не нравится твой тон. Считай, что я тебя предупредил.
Каждую неделю Лейла непременно разогревала на огне черную металлическую жаровню, бросала на нее семена руты и окуривала дочку, дабы отогнать зло.
Воодушевление Лейлы, душевный подъем, с которым она ухаживала за малышкой, были для Мариам неким укором. Она не могла не восхищаться Лейлой – правда, про себя. Даже утром, после бессонной ночи, глаза у Лейлы горели огнем. Мать примечала мельчайшие перемены в поведении дочки и радовалась каждой мелочи. Когда малышка пукала, Лейла заливалась смехом.
– Смотри, как она тянется к погремушке. Умненькая какая.
– Надо будет сообщить в газеты, – ехидничал Рашид.
Сцены в этом духе повторялись чуть ли не каждый вечер.
– Ты только посмотри, – говорила девчонка.
Рашид вскидывал подбородок, скашивал глаза к носу (крючковатому, в синих прожилках), изображал раздражение и делал вид, что смотрит.
– Посмотри, как она смеется, когда я щелкаю пальцами. Видел? Ты видел?
Рашид бурчал что-то про себя и опять брался за еду. А ведь когда-то в присутствии девчонки он был тише воды, ниже травы. Каждое ее слово, казалось, было ему в радость, он внимательно выслушивал, откладывал нож и вилку и одобрительно кивал.
Странное дело: опала молодой жены, казалось бы, должна была радовать Мариам, приносить злорадное удовлетворение, а ей – Мариам сама на себя удивлялась – было девчонку жалко.
За ужином Лейла изливала на окружающих свои страхи насчет ребенка. На первом месте стояло воспаление легких, любой пустяковый кашель повергал мать в ужас. Дальше следовали дизентерия – ее призрак вставал с каждым мало-мальски жидким стулом – ветрянка и корь (всякий прыщик).
– Да не носись ты с ней так! – сказал как-то Рашид.
– Ты это о чем?
– Я тут третьего дня слушал радио, «Голос Америки». Они говорят, в Афганистане один ребенок из четырех умирает до пяти лет… Что? Что такое? Ты куда? А ну вернись! Сию минуту вернись!
Он озадаченно посмотрел на Мариам:
– Какая муха ее укусила?
В тот вечер Мариам уже лежала в кровати, когда между мужем и молодой женой опять вспыхнула ссора. Вечер был сухой и жаркий, какие часто бывают в Кабуле в месяц
Обычно перебранка скоро стихала, но тут полчаса прошло, а скандал только набирал обороты. Рашид кричал во все горло. Пронзительный голос молодой жены все-таки звучал потише.
Вот и ребенок заплакал.
Дверь их комнаты с шумом распахнулась (на следующее утро Мариам обнаружит на стене передней круглую вмятину от ручки). Мариам привскочила. Опять грохот. На пороге ее комнаты нарисовался Рашид.
На нем были белые кальсоны и такая же рубаха, пропотевшая под мышками. В кулаке он сжимал коричневый кожаный ремень, купленный на свадьбу с молодой женой.
– Это твоих рук дело, – прорычал он и сделал шаг к Мариам. – Это все ты.
Мариам выскользнула из постели и попятилась к стене, прижав руки к груди. Именно по груди обычно приходился первый удар.
– О чем… о чем ты? – запинаясь, пробормотала она.
– Она меня не допускает до себя. Это ты ее подучила.
За все эти годы Мариам успела привыкнуть к попрекам и презрительным насмешкам, к тому, что в глазах мужа всегда виновата. Но справляться со страхом она так и не научилась. Когда муж бешено сопел, с налитыми кровью глазами тиская в руке ремень, Мариам всю трясло от ужаса, словно козленка, брошенного в клетку к тигру. Вот тигр поднимает голову, вот из груди его исторгается рык…
Кто это? Никак, молодая явилась? Глаза широко открыты, лицо перекошено…
– Я же заранее знал, добра она от тебя не наберется! – Ремень трепетал в руках у Рашида, только пряжка звякала.
– Прекрати,
– Иди к себе!
Мариам еще попятилась.
– Нет! Не смей!
– Убирайся!
Рашид замахнулся ремнем на Мариам.
И тут – неслыханная наглость! – на руке у него повисла Лейла. Прямо как клещ вцепилась. Муж даже пошатнулся.
И не ударил. Взревел только:
– Вон!
– Твоя взяла. Твоя взяла. Только не бей ее, прошу тебя, не бей. Опомнись.
На Мариам будто столбняк напал. А они возились, пихались, препирались, Рашид пытался стряхнуть с себя жену… В какой-то момент Мариам почувствовала, что удара уже не последует.
Рашид постоял еще немного со свирепым видом, все лицо мокрое от пота, потом медленно опустил руку с ремнем. Лейла наконец коснулась ногами пола, но руку мужа не выпустила, будто не доверяла.
– Я тебе это запомню, – прохрипел Рашид. – Я вам обеим это запомню. Дурака из меня сделать решили? В моем собственном доме? Не позволю.
Он свирепо посмотрел на Мариам и подтолкнул Лейлу к двери.
Мариам забралась в постель, спрятала голову под подушку и принялась ждать, когда пройдет дрожь.
В ту ночь Мариам просыпалась трижды. В первый раз ее разбудил рев ракеты, запущенной откуда-то со стороны Карте-Чара, во второй – плач девочки, убаюкивающее бормотание Лейлы, звяканье ложечки о бутылку. А в третий раз подняться с постели ее заставила жажда.
Внизу в гостиной было темно, только полоска лунного света падала от окна. Жужжала муха. Из мрака проступали очертания чугунной печки в углу и коленчатого дымохода под потолком.
На пути к кухне на полу лежало что-то большое. Приглядевшись, Мариам поняла, что это Лейла с ребенком. Мать спала, слегка похрапывая, дочка бодрствовала. Мариам зажгла керосиновую лампу и в первый раз за все время хорошенько рассмотрела девочку. Темные волосенки, карие глаза, густые ресницы, розовые щеки, губки цвета спелого граната.
Казалось, кроха тоже изучает ее: лежа на спине, повернув голову немного набок, ребенок внимательно разглядывал Мариам с недоуменно-настороженным выражением на лице, потом весело пискнул – наверное, остался доволен осмотром.
– Ш-ш-ш, – тихонько шепнула Мариам, – маму разбудишь. Ее счастье, что она глухая на одно ухо.