Халед Хоссейни – Тысяча сияющих солнц (страница 26)
И вот Тарик уезжает.
– Мама уже немолодая, – бормотал Тарик. – Ей так страшно. Лейла, погляди на меня.
– Ты бы хоть сказал мне.
– Прошу, посмотри на меня.
Лейла застонала, не в силах сдержать рыдания. Тарик кинулся вытирать ей слезы – она отпихнула его руку. Как он смеет ее бросать! Пусть это бессмысленный эгоизм с ее стороны, но Лейла ничего с собой не могла поделать. Ударить его, да посильнее, вцепиться в волосы! Да как ты смеешь держать меня за руки! Да я тебя…
Тарик все время что-то говорил – Лейла не разбирала слов, – голос у него был мягкий, нежный, успокаивающий. Как получилось, что они оказались лицом к лицу?
И вот опять его горячее дыхание у нее на губах, и нет на свете больше никого и ничего…
Впоследствии Лейла вновь и вновь вспоминала, что же случилось потом, стараясь не упустить ни одной мелочи – ни одного взгляда, вздоха, стона – и тем уберечь от забвения, от небытия. Только время безжалостно, а память несовершенна. Запомнились пронизывающая боль внизу живота, солнечный лучик на ковре, внезапный холод поспешно отстегнутого протеза, ярко-красная родинка в форме перевернутой мандолины, прикосновение его черных кудрей, страх, что их застукают, и восторг, что они такие храбрые, небывалое, неописуемое наслаждение, смешанное с болью, и лицо Тарика, на котором отражалось столько всего сразу: восхищение, нежность, сожаление, смущение и, превыше всего, страстное желание.
Потом они суетливо, лихорадочно застегивались, поправляли одежду, приглаживали волосы… И вот они опять сидят рядом на кушетке – раскрасневшиеся, потрясенные, не в силах слова сказать перед грандиозностью события, которое свершилось по их воле.
На ковре Лейла углядела три капельки крови,
– Поехали со мной, – сказал наконец Тарик. На какую-то секунду Лейла поверила, что такое возможно – она уедет с Тариком и его родителями. Запакует чемоданы, сядет в автобус и оставит позади весь этот кошмар. И неважно, что им готовит будущее – горе или радость, – главное, они будут вместе.
Они – и вместе.
Им будет хорошо вдвоем. Как сегодня. – Я хочу жениться на тебе, Лейла.
Она подняла на него глаза и испытующе посмотрела в лицо. Никакой игривости, ничего напускного, серьезен и решителен.
– Тарик…
– Выходи за меня, Лейла. Сегодня же. Мы можем пожениться прямо сейчас.
Он заговорил про то, как они отправятся в мечеть, найдут муллу, двух свидетелей, быстро совершат нику…
Но Лейла думала о маме, упрямой и неуступчивой, словно моджахед, о снизошедшем на нее духе злобы и отчаяния… Лейла думала о Баби, который давно уже стушевался и всегда уступал жене, даже когда был с ней не согласен.
Есть горькие истины, есть жизненные обстоятельства, от которых никуда не денешься.
– Я попрошу у Кэки Хакима твоей руки. Он нас благословит, Лейла, я знаю.
Правильно, он их благословит. А что с отцом станется потом?
Тарик то шептал, то почти кричал, он умолял, уговаривал, убеждал… Поначалу голос его был полон надежды, потом она начала таять.
– Я не могу, – повторяла Лейла.
– Не говори так. Я люблю тебя.
– Прости меня…
– Я люблю тебя.
Как она ждала, когда же он произнесет эти слова, как мечтала об этом! И вот они прозвучали.
Какая жестокая ирония!
– Я не могу оставить отца, – с трудом выговорила Лейла. – Я – все, что у него осталось. Он не переживет.
Тарик знал это, знал, что долг для нее (как и для него) превыше всего и что тут ничего не поделаешь. Но может, все-таки удастся ее уговорить?
Обливаясь слезами, Лейла стояла на своем. И выставила его.
И взяла обещание, что прощаться они не будут.
– Я вернусь, – сказал Тарик напоследок. – Вернусь за тобой.
Дверь за ним захлопнулась. Тарик забарабанил в нее кулаками. Потом грохот прекратился, но Тарик еще долго не уходил. Лейла слышала его дыхание.
Наконец со двора раздались его неверные шаги.
Все стихло. Только где-то далеко за городом в горах шел бой.
И еще нарушал тишину стук сердца, отдававшийся во всем теле.
11
Жара стояла невыносимая. Раскаленные горы дымились. Электричества не было вот уже несколько дней. Ни один вентилятор в городе не работал, словно в насмешку.
Лейла лежала на кушетке в гостиной. Горячий воздух обжигал легкие. Родители разговаривали в спальне у мамы. После того как в ворота угодила пуля и пробила дыру, им было о чем поговорить. Последнее время голоса внизу не стихали даже по ночам.
Слышалась далекая тяжкая канонада, пронизываемая близкими автоматными очередями.
Внутри Лейлы тоже не утихала борьба: с одной стороны, стыд и угрызения совести, а с другой – уверенность, что они с Тариком не такие уж страшные грешники и что все случившееся между ними было прекрасно, естественно, пожалуй, даже неизбежно. К тому же неизвестно, увидятся ли они еще когда-нибудь.
Лейла все старалась вспомнить, что ей шепнул Тарик тогда, на полу. Просто «
Двух недель не прошло, как он уехал, а память уже понемножку подводит.
Так как же он выразился?
Неужели забыла?
Лейла закрыла глаза и постаралась сосредоточиться.
А ведь пройдет время, и ей надоест постоянно напрягать память. Все начнет потихоньку забываться, покрываться пылью, и скорбь утраты уже не будет такой острой. А потом настанет день, когда его образ затуманится и имя «Тарик», случайно прозвучавшее на улице, больше не заставит ее вздрагивать. Она перестанет тосковать по нему, и ее неизменный спутник – страдание, подобное фантомной боли в ампутированной конечности, оставит ее в покое.
Ну разве что много лет спустя, когда она уже будет взрослой женщиной с детьми, какая-нибудь ерунда вроде нагретого солнцем ковра на полу или формы головы случайного прохожего вдруг зацепит за ниточку и тот день во всей своей красе и печали – со всем их неблагоразумием, неловкостью и восторгом – вернется к ней, неся с собой жар их разгоряченных тел, и захлестнет с головой.
Но воспоминание продлится недолго. Оно скоро пройдет. И доставит только смутное беспокойство.
Лейла решила про себя, что Тарик сказал тогда: «
Ведь он так и сказал?
В переднюю вышел Баби и позвал Лейлу. – Она согласна! – воскликнул он дрожащим от возбуждения голосом. – Мы уезжаем, Лейла, все трое. Мы покидаем Кабул.
Они втроем сидели на кровати в маминой комнате. Над домом проносились ракеты – битва между Хекматьяром и Масудом не стихала. Лейла знала, что вот сейчас кто-то в городе погиб, чье-то жилище превращено в груду мусора, в небо вздымается столб черного дыма. Утром тела обнаружат, кого-то заберут, а до некоторых руки не дойдут. То-то будет пир для кабульских собак, успевших хорошенько распробовать человечину.
И все-таки Лейле хотелось пробежать по улицам, крича от радости. Ей никак не сиделось на месте. Баби сказал, что сперва они поедут в Пакистан, подадут документы на получение виз. А ведь Тарик в Пакистане, всего семнадцать дней как уехал – Лейла подсчитала. Если бы мама решилась семнадцать дней назад, они могли бы отправиться в путь все вместе. Но это сейчас неважно. Они едут в Пешавар – она, мама и Баби – и обязательно разыщут Тарика и его родителей. Их документы власти рассмотрят одновременно. А там… кто знает? Европа? Америка? Где-нибудь поближе к морю, как говорил Баби…
Мама полулежала, опершись о спинку кровати. Глаза у нее были заплаканы, руки вцепились в волосы.
Три дня назад Лейла вышла из дома глотнуть воздуха. Только она встала на улице у ворот, как что-то громко свистнуло у самого ее правого уха и звонко ударило в доску, крошечные щепки полетели в разные стороны. Сотни сожженных домов, тысячи ракет, упавших на Кабул, смерть Джити – ничто не могло вывести маму из оцепенения. А вот сквозная круглая дырка в воротах в трех пальцах от головы Лейлы пробудила к жизни, заставила понять, что война уже унесла двух ее сыновей и на очереди дочь.
Ахмад и Ноор улыбались со стен спальни. Мама с виноватым видом переводила глаза с одной фотографии на другую, будто испрашивая согласия. Благословения. Прощения.
– Здесь нас ничто не держит, – сказал Баби. – Сыновья наши погибли, но с нами Лейла. Мы вместе, Фариба. Мы сможем начать новую жизнь.
Баби взял маму за руку. Мама ничего не сказала, но выражение лица у нее смягчилось, стало покорным. Родители подержали друг друга за руки, потом неторопливо обнялись, мама спрятала лицо у отца на груди, вцепилась ему в рубаху.
В ту ночь Лейла никак не могла уснуть. Горизонт то и дело вспыхивал оранжевым и желтым. Сон сморил ее уже под утро.
Вот что ей приснилось.
Они на песчаном пляже. День холодный, ветреный, пасмурный, но под покрывалом рядом с Тариком тепло. Под пальмами, за белым штакетником, выстроились в ряд автомобили. От ветра слезятся глаза, песок засыпает стопы, вихрь несет с собой пучки высохшей травы. По волнам скользят косые паруса, над морем с криком машут крыльями чайки. Под напором стихии песок поземкой стелется над склонами дюн, слышен странный распевный звук.
Это певучие пески, говорит Лейла, мне отец давным-давно про них рассказывал.