Хаджи-Мурат Мугуев – Господин из Стамбула. Градоначальник (страница 29)
Черноглазый турок в выцветшей феске сильными взмахами весел вывел свою лодку далеко от берега. Стамбул пылал в переливах радужных огней, в сверкании мечетей и дворцов. Шумы города стихали с каждым ударом весел. Зеленая вода плескалась за бортом. От воды пахло водорослями. Катера, баркасы, каюки, моторки, шаланды, пароходы, яхты — все это двигалось, качалось, плыло по Босфору.
Анна Александровна молча сидела возле меня.
Я достал из кармана «рак», три отмычки с движущимися бородками, маленькую ручную дрель с нитроглицериновой прокладкой. Турок-лодочник сидел спиной к нам, усердно греб, что-то напевая себе под нос.
Анна Александровна смотрела на меня. Я опустил за борт все мои инструменты. Последним пошел на дно знаменитый «рак», сделанный в Брюсселе покойным Лебланом… Потом я посмотрел на нее и улыбнулся.
Мы молча дошли до отеля. По этому молчанию, по задумчивому лицу Анны, по взглядам, которые она искоса бросала на меня, я понимал, что она все время думает обо мне. У самого подъезда она взяла меня под руку:
— Пройдем чуточку дальше… Посидим в сквере.
Мы сели на одинокую скамейку в боковой пустынной аллее.
— Женя, что вы думаете делать дальше? — спросила она.
— Все, что надо вам, Анна.
— Что надо нам, вы сделали, и за это огромное спасибо. Вы даже и не подозреваете, какое это большое дело… — она остановилась, — для родины, для народа и…
— И для вас, Анна. Не будь вас, я…
— Зачем вы так, Женя!..
Она крепко, по-дружески пожала мне руку.
— Я завтра уезжаю, — вдруг сказала она.
Я отодвинулся от нее.
— А… я?
— Решайте сами, Женя… Вы знаете, куда я еду?
— Знаю. В Россию. В Советскую Россию.
— Как я счастлива, что наконец еду на родину! Ведь я почти два года не видела ни мужа, ни дочки!
— Какой дочки?
— Моей, — ответила Анна.
По-видимому, лицо мое было настолько растерянным и глупым, что она тихо, с сожалением сказала:
— Это моя вина, Женя, что я не говорила вам об этом раньше… Не было необходимости. А теперь…
Мы молча сидели рядом.
— Да, я замужем почти пять лет. У меня дочка. Муж мой моряк-балтиец. Я должна была рассказать вам об этом раньше…
Опять наступило молчание.
— А вы знаете, что было в этом пакете? — спросила Анца.
— Нет. Я не интересовался содержимым. Вы просили достать пакет. Я это сделал.
— Вы сделали очень большое для нас дело, Женя, и об этом уже сообщено в Москву. Знайте, что ваша помощь нами никогда не будет забыта. Когда бы вы ни захотели вернуться в Россию, теперь или позже…
Я равнодушно пожал плечами.
— Забудем об этом, Анна… Все это делалось для вас…
— Я знаю, — перебила она меня. — Но, право, Женя, я не виновата перед вами. Не сердитесь…
— Я не сержусь на вас, Анна… — уныло ответил я. — Не будем больше говорить об этом. Я провожу вас на пароход, а сам уеду на несколько дней в Адрианополь. Так будет лучше. Когда я вернусь в Стамбул, никто обо мне и не вспомнит.
— Значит… остаетесь?
— Да. Румынский барон Думитреску еще поживет в Стамбуле некоторое время.
— Я дам вам мой московский адрес, — тихо сказала Анна. — Если вздумаете приехать телеграфируйте.
***
Мы расплатились с хозяином гостиницы, но номер оставили за собой. Чемодан с разными ненужными вещами мы оставили в номере, предупредив портье о том, что вернемся через два-три дня.
— Далеко едете, господа? — учтиво осведомился хозяин отеля, провожавший нас до такси.
— В Адрианополь. Кое-какие дела! — ответил я.
Мы поехали к Южной пристани, но на повороте к площади султана Селима и авеню Фоша я приказал шоферу подвезти нас к четвертой пристани, в район базара Османие.
Греческий часовой равнодушно кивнул головой, даже не читая наши бумаги, турецкий полицейский комиссар угодливо показал на пароход, а толстенький французский сержант; наблюдавший за посадкой, небрежно взглянул на документы и, не сводя восхищенного взора с Анны Александровны, отметил что-то на пропуске.
— Про-шу, господа! — пригласил сержант. От него сильно пахло спиртным. Он был благодушен и миролюбив.
Матрос-носильщик взял чемоданы.
Сняв шляпу, я молча поцеловал руку Анны.
— Пишите мне, Женя, — тихо сказала Анна. — Я буду, ждать ваших писем.
Я наклонил голову и, быстро повернувшись, пошел прочь.
Мне было тяжело, и я в тот же день уехал в Адрианополь.
***
Наступило молчание.
— Так и покоится на дне Босфора ваш знаменитый брюссельский набор фирмы Леблана? — поинтересовался Савин.
Базилевский молча кивнул головой.
— А не жаль вам было после отъезда Анны Александровны этого уникального набора? — спросил Конов.
Старик еле заметно улыбнулся.
— Жаль, конечно. Тем более что год спустя мне пришлось заказать в том же Брюсселе новый, сделанный по моим чертежам, но уже на шестнадцать фунтов стерлингов дороже первого. Новая техника, другая конструкция… — Он добродушно улыбнулся. — Теперь вы понимаете, почему я ни разу не съездил в Москву в качестве иностранного туриста и ничего не писал Анне Александровне? Я был не в силах рассказать ей об этом, а соврать, написать неправду — не мог…
Базилевский отпил глоток кианти и продолжал:
— Годы шли, я старел. Свое ремесло я оставил уже в сороковых годах, да и в душе моей, несомненно, произошел какой-то перелом… после встречи с Анной. Сейчас я рантье, у меня текущий счет… А в душе навсегда сохранились лишь севастопольские дни двадцатого года и — ничего больше. Через месяц я на итальянском пароходе «Кавур» еду в качестве туриста по Черному морю. Буду и в Севастополе. Только из-за этого я и взял каюту на «Кавуре». Мы простоим там почти день, я сойду на берег, похожу по его улицам, подышу его воздухом, вспомню все то, что было со мной в двадцатом году. Встанут полузабытые тени смешных моих «интеллигентов», возникнут из небытия толстый Попандопуло, забавный Рабинович-Шуйский, глупая хозяйка-капитанша… звериные, хищные фигуры Татищева, Голоскухина, Токарского…
Поеду в Бельбек, побываю у Мекензиевых высот, остановлюсь возле дома, где жила Анна…
Все это воскресит во мне и ушедшую молодость, и неразделенную любовь, и все то доброе и хорошее, что дала мне встреча с Анной… А теперь, друзья, и вам, и мне пора! — Старик встал, подозвал метрдотеля. — Вы мои гости, и я прошу разрешения быть хозяином нашей встречи.
Все четверо молча дошли до пристани, где по-прежнему суетился народ, гремели лебедки, сновали матросы, раздавались громкие крики турецких и греческих продавцов.
— Счастливого вам пути, мои молодые друзья! — сказал Базилевский, приподняв шляпу, помахал ею и тотчас затерялся в шумной, разноязычной толпе.
Градоначальник.
Часовые, стоявшие перед входом в атаманский дворец в Новочеркасске, сделали на караул, отдавая честь подкатившему к парадному подъезду автомобилю, на радиаторе которого трепыхался маленький трехцветный российский флаг. Сидевший рядом с шофером казак соскочил с сиденья и, обежав машину, откинул дверцу. Покряхтывая, из машины выбрался пожилой казачий полковник. Откинув голову назад, он сумрачно провел ладонью по длинным пушистым усам и, выпячивая ватную, наставленную портным грудь, деланно бодрым шагом подошел; к застывшим часовым. Из-под лихо сбитой набок фуражки выбился чуб…
Полковник резко остановился и неестественно громко, как бы самому себе, сказал:
— Не отпущена… не отпущена, братец, шашка… Два наряда не в очередь за фантазии… д-да… — И, поворачиваясь к другому, смуглому, с цыганским лицом, часовому, продолжал бормотать под нос: — Все ладно… по форме… и шашка остра… — И, внезапно умиляясь, слезливо закончил, кладя перед часовым трехрублевую бумажку: — Возьми… молодчина… платовец, когда сменишься… Чудо-богатырь… родной…